Тайга млела от жары. Запахи смолы и буйных трав смешивались с дурманящим ароматом разросшейся над рекой, цветущей черемухи. Чем дальше они углублялись в тайгу, тем яростнее атаковали их тьмы комаров и мошкары. Густые сетки на головах немного спасали людей от кровожадного паскудства. Больше всех страдал Серко — мало того, что навьючен сверх всякой меры, так еще и защититься от кровопийц кроме хвоста было нечем. Сташек время от времени останавливался, срывал пучок травы и протирал Серко залепленные мошкарой глаза, уши, ноздри.
На Казацкой поляне стояла старая закопченная избушка, в которой каждый год во время сенокоса поселялись косари. Женщины принялись наводить порядок. Дед со Сташеком чинили загон из жердей, чтобы обезопасить коня на ночь.
— Не хотел я баб пугать, но тут медведи случаются. Не дай Бог, медведица с малыми! А ну, как ей в голову придет конинкой поживиться? Надо будет Серко покараулить. Ружье заряжу, и посидим немного… — приговаривал за работой Микишка.
Погода косарям благоволила. Вставали чуть свет и хватались за косы. По утренней росе косить легче. Первым в ряду косарей шел дед Микишка, за ним бабы, как кто встал. Сташек шел в конце. По неопытности не всегда поспевал за ними, и бабы над ним подсмеивались. Одна Анюта его защищала, что только больше ранило его мальчишеское самолюбие. Ладони были все в волдырях и мозолях, к вечеру он с трудом волочил ноги. Да еще за конем нужно было присматривать. Микишка был крепким выносливым стариком. До полудня косил без отдыха. Только когда с травы опадала последняя капля росы, косы окончательно тупились, а косари под палящим солнцем не могли разогнать тучи мошкары — они откладывали косы, и можно было, наконец, что-нибудь пожевать на завтрак, немного отдохнуть, вздремнуть в тени. А потом ворошили, сушили вчерашний укос.
Когда солнце садилось, разжигали костер, и бабы варили какую-нибудь еду. Чаще всего ячменную кашу. Иногда уху из рыбьей мелочи, которую вытаскивали из оставленного на ночь кошеля. А когда деду Микишке удавалось подстрелить пару рябчиков, все с удовольствием обгрызали птичьи косточки. Днем подкармливались земляникой или дикой клубникой, которой полно было в тот год на Казацкой поляне. Много было и черемши, и трубочек дикого лука.
По вечерам бабы купались в речке, стирали свои одежки. Сташек купал Серко и сам не упускал случая поплескаться в воде. Несмотря на усталость, бабы долго сидели у костра — судачили, шутили, плакали, вспоминая свое житье-бытье. Часто пели…
Над Казацкой поляной возносился медовый аромат сохнущего сена. Настала пора стаскивать его в одно место и метать большие стога. Разбросанные по лугу копенки укладывали на березовую волокушу, и Сташек свозил их к скирде. Сено следовало ровно сложить, плотно утрамбовать, чтобы стог не разметали вихри, не промочили ливни. Несмотря на то, что стояла хорошая погода, Микишка боялся неожиданной грозы и торопил всех, хотел поставить стог в один день.
Среди ночи кто-то разбудил Сташека.
— Слышишь, как конь бесится? Чуть стену копытами не развалил. Микишка уже туда с ружьем помчался.
Все выскочили из избушки. Ночь была светлая, лунная. Увидев людей, Серко понемногу успокаивался. Из-за угла вышел Микишка с ружьем на перевес.
— Ну что?
— Тишина, ничего не видно.
— Так чего же конь шалел?
— Испугался. Факт. Может, росомаха подкралась?
— Бабы, а может, леший?
— Перестань, дура, и так страшно, а она тут нечисть поминает!
Когда они утром вышли на покос, ночная тайна прояснилась. Следы на поляне не оставляли сомнений, кто напугал ночью коня. Медведь! Ради забавы или рассердившись на что-то, косолапый разметал не сложенные еще в стог копенки сена. Поломал березовую волокушу, на которой Сташек подтаскивал сено, в клочья изодрал фуфайку, забытую одной из женщин под копной. Микишка прошелся по следам и заявил, что на поляне разбойничала медведица с детишками.
— Что ей тут надо было?
— Проголодалась, наверное.
— А может, разозлилась, что мы тут долго сидим и ей мешаем. Да, задала она нам работенку! А мы сегодня закончить хотели.
Прошло уже две недели, женщины скучали по дому, по детям. Только Анюту никто не ждал. Сташеку тоже хотелось скорее вернуться, он думал о Тадеке, беспокоился об отце: вдруг письмо пришло, или, не дай Боже… Нет! Он гнал от себя черные мысли подальше, хотя не всегда это удавалось… Часто думал о Любке. Не мог забыть ту прощальную ночь. Когда купался в реке, вспомнилась Здиська, их купание в Бирюсе. После той удивительной ночи с Любкой он все чаще интересовался собственным телом. Неожиданно заметил под носом и на подбородке нежный пушок. Какие-то волосы выросли под мышками, кустятся в паху. Все чаще Сташек ловил себя на том, что ему доставляет странное удовольствие вид купающихся, поблескивающих нагой белизной баб. А те относились к реке, как к бане, и совсем его не стеснялись. У баб были опаленные солнцем лица, черные от дегтя руки. Зато тела были белее белого. Худые и сутулые, резвились они в воде, а их подпрыгивающие обвисшие груди одновременно смешили и поддразнивали. Только у Анюты, невысокой, с девчоночьей фигуркой, черноволосой, с бурятскими раскосыми глазами, груди были маленькие и ядреные, как яблочки. От совместных купаний Сташек поначалу отговаривался, как мог, но пару раз им удалось стащить его с коня, бросить в воду и втянуть в свою игру, плескаться, барахтаться, щекотать. Со временем такие вечерние купания доставляли Сташеку все больше удовольствия. Удивляло его, что Анюта иногда избегает этих игр на реке. Выйдет неожиданно на берег и одевается за кустами.