Сташек зарылся в стог и наблюдал за поляной. Рядом с ним Серко спокойно жевал сено. Ночь была теплая. Месяц совсем молодой, темновато. Темнота пугала Сташека, он мог прозевать медведя. Рассчитывал на коня, его слух и чутье. Сто раз представил, как поведет себя, когда из темноты вынырнет зверь. Придвигал поближе ружье, усиленно вглядывался в темноту. В избушке все давно уснули, даже сюда доносился громкий храп деда Микишки. Сташек, наверное, задремал на секунду, а может, просто задумался? Фыркнул конь, зашелестело сено. Как белое привидение перед ним появилась Анюта.
— Лешего испугался? А это я… Подвинься немного.
Она скользнула в его теплую сенную норку. В длинной белой рубахе, с распущенными на ночь волосами. Они лежали теперь, тесно прижавшись друг к другу. «Что ей в голову пришло, чего ей тут надо?»
— Что-то я уснуть не могу… Подумала, пойду к Сташеку, посторожим вместе. Не сердишься, что я пришла?
— Да что ты…
Они молчали. Анюта легла удобнее, смотрела в небо, по которому скользили легкие облачка. Ее тело дышало жаром. Сташек чувствовал себя странно. Он присел, чтобы скрыть внезапно проснувшееся в нем желание. Потянулся за ружьем.
— Микишка говорил, что надо его пугнуть, в воздух стрелять. А я бы прямо в медведя, трах! И нет его…
— Брось ты этого медведя! Посмотри лучше на небо… Вон, звезда падает, говорят, человек умирает… Сколько уже звезд нападало, а их на небе без счета… Звезда падает, человек умирает…
Анюта внезапно приподнялась, взяла его за подбородок.
— А сколько тебе лет?
— Какая разница? Уже шестнадцать. Я тоже скоро на войну пойду.
— Боже, какой же ты еще ребенок! Не смей при мне больше никогда так говорить: «На войну пойду!» Смотрите на него! Он — на войну!..
Обняла его и крепко прижала к себе. Запахло полынью и парным молоком. Сташек слышал биение ее сердца, чувствовал ее твердые груди. Она обцеловывала его лицо, ее нетерпеливые, ставшие вдруг жесткими ладони стащили с него рубашку, снимали брюки. Она тяжело, прерывисто дышала. Всхлипывала, перемежала слова солеными поцелуями…
— …смерть на войне, смерть… пулька в белый лобик попадет, сердечко убьет… ручку, ножку оторвет, убьют тебя на войне, любименький… а перед тобой вся жизнь… что нам с этой жизни, яблочко ты мое неиспробованное…
Она сорвала с себя рубаху. Ее горячая ладонь скользнула к его члену, давно уже твердому, готовому. Вначале он просто пассивно поддавался ее страстному безумию, чтобы в следующее мгновение сплестись в порыве взаимного вожделения, и тогда Анюта, забыв обо всем на свете, с силой вобрала его налившуюся пульсирующую плоть в себя, между широко раздвинутыми бедрами…
Сташек очнулся в своей берлоге из сена, ослепленный ярким светом дня.
Он протер глаза, запустил пятерню в волосы, сплюнул сенную пыль. Анюты рядом не было. Постепенно приходил в себя. Ему стало стыдно, неприятно, и даже страшно. «Может, мне все это приснилось…» Увы, нет. Он был голый, все тело как-то странно ныло. Поспешно, боясь, что вот-вот кто-нибудь выйдет из избушки и застанет его в таком виде, Сташек оделся. Он еще натягивал на себя рубаху, когда появился дед Микишка и долго оправлялся за углом.
— Ну, как ночь? — спросил Микишка и, не ожидая ответа, прикрыл глаза рукой и посмотрел на восходящее солнце. — Красное. Вовремя закончили, того и гляди ливанет. Может даже сегодня. Надо домой собираться.
Из избушки стали выходить заспанные, позевывающие, всклокоченные бабы.
— Что, Анюта воды еще не принесла?
— Пошла, наверное. Нет ее в хате…
Микишка возился с костром. Сташек вывел Серко из загона.
— Пойду коня напою.
— Поторопи ее там с водой!
«Поторопи, поторопи»… После такой ночи Сташек просто не мог себе представить первую встречу с Анютой. Ночь ночью, а день днем: что сказать ей при встрече? Как посмотреть в глаза?
Река парила утренним туманом. То тут, то там плескалась рыба. На другом, почти невидимом берегу посвистывали кулики, крякали сварливые селезни. Анюты на реке не было. Может, разминулись? Конь долго пил, несколько раз подходил к воде. Сташек снял рубаху и умылся до пояса. Губы были искусанные, припухшие.
Когда он вернулся на поляну, бабы набросились на него с претензиями, куда подевалась Анюта.
— Я думал, она по другой тропинке вернулась. На водопое ее не было.
Кто-то из баб заметил, что на нарах осталась одежда Анюты.
— Вот придурошная! В одной рубахе по тайге носится!