У Брони своих проблем хватало. Весной вернулась застаревшая малярия и высасывала из нее все силы. Скоро год, как от Долины с фронта не было известий. Она занимается его детьми без всякого права, на честном слове. Тадек, младший, относится к ней как к матери. Другое дело старший, Сташек. Он с самого начала был с ней настороже. Она понимала, что, в отличие от малыша, Сташек хорошо помнил родную мать и на каждом шагу сравнивал с ней мачеху. Как дожить с детьми до конца войны? А что будет, если Долина погибнет или не отзовется больше? Она ведь ему на слово поверила, без брака с ним сошлась. Что тогда будет с ней, а главное, с его детьми?
Майским днем, когда народ возвращался с полевых работ, в Булушкино галопом на взмыленном коне примчался милиционер. Тот самый хахаль Маруськи Погребихи, который потом конвоировал ее мужа в тюрьму. От переправы через Золотушку милиционер гнал коня таким галопом, что возле конторы, когда он натянул узду, конь не встал на дыбы, а остановился, шатаясь. А милиционер, вместо того, чтобы соскочить с коня, выхватил из кобуры пистолет и стал палить в воздух, пока не расстрелял все патроны. Обеспокоенные стрельбой люди сбежались к конторе со всей деревни. Закончив стрельбу, милиционер, привстав в стременах, крикнул:
— Люди! Победа! Понимаете, что я вам говорю? Война закончилась! Война, война закончилась!
Булушкино праздновало! До поздней ночи люди не могли прийти в себя. Дети бегали от дома к дому с радостной вестью, встречали возвращающихся с поля, мчались с триумфальными воплями на дальние заимки и в полевые бригады.
Сташек, услышав стрельбу, прибежал к конторе, а узнав в чем дело, со всех ног помчался на хутор. Бежал по размокшим лесным болотам и тропам, а в голове билась одна мысль: «Война кончилась! Война кончилась!»
Вбежал в избу весь в грязи, едва переводя дыхание. При виде измазанного грязью, запыхавшегося Сташека отлеживающаяся в постели с очередным приступом малярии Броня даже присела на кровати.
— Мама! Ты не представляешь! Ты не поверишь!
— Боже, Сташек, что случилось?
— Мама! Война кончилась! Война кончилась! В Польшу, скоро в Польшу поедем!
Он бросился к ней в объятия, и они оба расплакались от счастья.
По случаю окончания войны Астафьев объявил в совхозе праздник. Велел заколоть кабанчика для общего праздничного стола. Не пожалел и водки. Бабы притащили из дому квашеной капусты, соленых огурцов и рыжиков, сочной брусники. А у кого было, и крепкой бражки не пожалели.
Под вечер все собрались в столовой. О поляках с Волчьего тоже не забыли. Приодевшись, кто во что мог, все тесно расселись за уставленными угощениями столами. На торцовой стене повесили красный транспарант, на котором Зинка собственноручно наклеила белые бумажные буквы: «Да здравствует товарищ Сталин, наш великий вождь и победитель!» А над транспарантом портрет улыбающегося Сталина с трубкой в руке. Зинка, усевшись по правую руку от Астафьева, первая встала и хотела что-то сказать. Успела произнести одно слово:
— Товарищи!
Бабы дружным хором заглушили ее.
— Заткнись, Зинка!
— Разошлась, смотри-ка! Ты на фронте была?
— Пусть Астафьев говорит, фронтовик!
— Говори, Иван, по такому случаю. Твое право!
Астафьев встал. Здоровой рукой поправил черную повязку на правом глазу, дотронулся до медали, поблескивающей на гимнастерке, поднял наполненный стакан:
— Уважаемые матери наши и отцы! Бабы, мученицы вы наши военные! Дождались мы, наконец, дождались… — голос его вдруг осекся, он не смог сдержать слез и неловко пытался их утереть рукой, в которой держал стакан. В зале тихонько всхлипывали бабы. — А первым тостом воздадим честь, помянем тех, которые на далекой войне сложили свои головы. И никогда уже к нам в Булушкино не вернутся.
Встали. По русскому обычаю не чокнулись стаканами, молча поминая павших, выпили до дна. И тут все в один голос зарыдали. Плакали не только одетые в черное солдатские вдовы, матери погибших сыновей. Плакали все. Бабы обнимались, утешали друг друга как могли.
А через минуту уже никто никого в этом зале не слушал. За общим разговором люди ели, пили, перекрикивали друг друга. Тот тут то там слышалось нестройное пение. Пьяный чад все больше дурманил людям головы. Кто-то громко требовал гармониста. Павлик был готов и не заставил себя дважды просить: «Барыня, барыня, сударыня барыня!». И как в начале застолья все плакали, так теперь почти все дружно рванулись в пляс. Бабы с платочками в высоко поднятых руках громко подпевали себе и дробно притопывали, поддерживая сумасшедший ритм частушек. Старики и подростки в выпущенных поверх брюк рубахах разнообразили танец бойкой присядкой: «Шире улица раздайся!»