— Эх, бабы, однова живем!
— Шибче, Павлик, веселее, играй, миленький, чтоб искры сыпались!
Сташека на гулянье затащила Нюрка. Ему было не до веселья, он волновался за отца. Нюрка на гулянье празднично приоделась — вдова все-таки солдатская. А что ребеночка себе с другим, да еще с поляком, нагуляла, так это ее дело; Нюрка ходила с высоко поднятой головой.
— Идем, Стасик, а то опоздаем. Смотри, сколько народа собралось.
— Не пойду я туда, Нюрка.
— Как это? Почему? Астафьев всех звал. Пойдем!
— Да, знаешь, отец вот не пишет…
— Слушать не хочу, пойдем! Раз в жизни победа! — Нюрка затащила его к столу и посадила рядом с собой.
До этого вечера Сташек никогда не пил водки и не курил. Полученную на карточки махорку менял на хлеб, водку продавал. Пару раз бабы пробовали по какому-то случаю угостить его, но все кончалось шутками, когда он, поперхнувшись первым глотком, сплевывал смердящую карбидом, жгущую нёбо, жидкость.
Сегодня выпить водку заставил парня не кто иной, как дед Митрич. Во время первого тоста Астафьева памяти погибших Сташек встал, держа, как все, наполненный стакан, и не знал, что с ним делать. Нюрка выпила водку залпом. Дед пил мелкими глотками, как родниковую воду. Крякнул, отер подбородок и тут заметил, что Сташек водку не выпил.
— Не годится так, парень! Большой грех памяти покойных не уважить. Надо выпить!
Как Сташек выпил этот первый в своей жизни стакан водки и даже не поперхнулся, он никогда потом не мог себе объяснить.
— Молодец! — похвалила Нюрка. — Надо обязательно закусить. Сейчас я тебе мяска положу: свежая свининка, вкусная…
Нюрка снова наполнила его стакан. Вскоре его охватила какое-то приятное блаженство, было весело и глупо. Какое-то марево затянуло глаза, все странно покачивалось. Нюрку, без остановки что-то трещавшую ему на ухо, Сташек все чаще видел в двух экземплярах. То вдруг его смешило до истерики, как длинная борода деда Микишки ныряет в миску с капустой. Нюрка вытащила его в лихо отплясывающую толпу, но Сташек танцевать не умел. Пьяные танцоры пинали его в бока, толкали от стенки к стенке. Павлик с гармошкой, потолок, столы, все вместе вращалось у него перед глазами. Нюрка куда-то пропала… Опомнился он на улице. Прислонившись к лиственнице, чувствовал щекой ее шершавую кору.
Майская ночь была темной и теплой. Здание столовой гудело песнями и танцами. В деревне лаяли собаки. Где-то поблизости женский голос одиноко пел:
Он не помнил, когда и как нашла его Нюрка. Колени подгибались, ноги не слушались. Нюрка волокла его под мышкой.
— Ну, тебя развезло, парень! Бывает с непривычки…
— Куда ты меня тащишь? Не хочу. Пусти меня, я сам.
Сташек вырвался и через пару шагов зарылся носом в траву. Подняться сам не смог.
— Вставай, дурачок! Не бросать же тебя здесь одного.
— Отстань! Я на хутор. Я сам, сам, на хутор…
— Ну да, в таком виде! Сплю и вижу утром в болоте утопленника искать…
Что с ним было дальше, Сташек не помнил. Когда утром он проснулся, лежал, в чем мать родила, в чужой постели, в чужом доме. Чувствовал себя мерзко, болела голова. А тут еще настенные часы стали громко отбивать время. Неожиданно появилась улыбающаяся Нюрка.
— Ну, как, герой? Знаю, знаю, можешь даже не говорить, голова раскалывается, да? С перепоя всегда так. А стыдиться тебе нечего. Я и не думала, что ты уже настоящий мужик… Ой, знаю я вас, мужиков, как облупленных: от малого до старого — все одинаковые…
Весть об окончании войны пришла к полякам на Волчий хутор в мае. Но вот уже минули июнь, июль, кончалось короткое сибирское лето, а они все еще ничего конкретного о возвращении в Польшу не знали. Никому до судьбы ссыльных не было дела. Попадающие изредка к ним газеты занимались гораздо более важными происходящими в мире делами, чем судьбы сосланных в Сибирь поляков. На все вопросы о возможности возвращения в Польшу управляющий Астафьев неизменно отвечал:
— Видно, еще не пришло время. Когда? Начальству виднее, что я могу сказать. Надо ждать… Да разве вам у меня здесь так плохо?