Зярнецкий организовал им ночевку в каком-то рабочем общежитии и карточки на обеды. Тут же велел отвести их на склад СПП и приодеть с ног до головы в вещи из ЮНРРовских посылок. Сташек впервые с незапамятных времен надел приличную рубашку, шерстяной свитер, костюм и ботинки! Хорошие ботинки на толстой кожаной подошве, с высокой шнуровкой.
Пани Корчинская, хотела она того или не хотела, получила от Зярнецкого специальное, написанное по-русски, свидетельство о том, что она является представителем СПП в Тулунском районе, и все органы советской власти должны оказывать ей организационную помощь в работе с поляками в этом районе. Зярнецкий обещал сам вскоре приехать в Тулун и помочь во всем пани Корчинской.
Можно было возвращаться, но они ждали, пока им достанут билеты в Тулун, с этим были сложности. Сташек пошел побродить по Иркутску. Рассчитывал найти какую-нибудь больницу, попробовать разыскать Любку. Одет он был прилично. И первый раз в жизни зашел в парикмахерскую.
— Как стричься будем?
— Все равно, лишь бы не наголо.
— Бриться будем?
Сташек зарумянился, как мак. Парикмахерша, молодая грудастая девица, пахла сладковатыми духами и гладкой ладонью поглаживала его поросший пушком подбородок.
— Хороший у тебя пушок, молоденький, как у гусенка. Жалко такой брить, пусть подрастет, тверже станет…
Парикмахерши хихикали. Сташек выскочил из бабской парикмахерской, как ошпаренный. Одна больница, вторая, — никто не слышал о докторе Бельковиче, который к тому же якобы был директором.
К счастью, один из врачей припомнил, что доктору Бельковичу было поручено организовать дополнительный госпиталь в помещении школы, дал мальчику адрес:
— Школа номер тринадцать. Это недалеко отсюда.
День был летний, почти жаркий. За полдень. На школьном дворе выздоравливающие грелись на солнышке. Сташек вошел в калитку и осмотрелся.
— Ищешь кого-то? — поинтересовалась проходившая мимо санитарка.
— Доктора Бельковича…
— Он сейчас в операционной. Можешь подождать, если время есть.
— А Люба Белькович здесь не работает?
— Работает, а что?
— Я хотел бы с ней повидаться.
— А ты ей кто?
— Никто… знакомый…
— А, знакомый! — Девушка многозначительно усмехнулась. — Вон твоя Любка, безногого на каталке возит. Любка! Любка! Двигай сюда машину или оставь его там на минутку, к тебе гость. Знакомый!
Сташек Любку едва узнал; вся в белом, она оставила кресло с раненым в тени и поспешила в его сторону. Она его узнала сразу.
— Стасик!
— Здравствуй, Люба!
Они стояли друг перед другом и не умели, а может, стеснялись как-то теплее поздороваться. Раненые солдаты с нескрываемым любопытством наблюдали за ними…
Он ждал возле больницы, когда закончится ее дежурство. Она вышла к нему в сатиновом цветастом платьице. Повзрослела Любка, похорошела.
— Мне тебя даже пригласить некуда, — начала с оправданий Любка. — Я в общежитии медсестер живу, туда гостей приводить нельзя. Дядя мне работу тут нашел и жилье. А знаешь, мама умерла. Она тебя иногда вспоминала. Вот так…
Они уселись на берегу Ангары и стали наперебой рассказывать друг другу свои истории.
— Ты мне так и не написала, а я ждал.
— Не дошло письмо, наверное. А я думала, ты забыл. А отец, что с ним? Жив, пишет?
— Не пишет, никаких известий. Уже война кончилась, и ничего. Не знаю, что с ним.
— А мой умер. Мама только перед самой смертью рассказала мне по секрету. А что значит быть осужденным «без права переписки» дядя мне объяснил. И когда ты в свою Польшу возвращаешься?
— Здесь в Иркутске обещали, что скоро, да кто знает? Вот теперь опять война с Японией.
— Опять раненых сюда начнут свозить. Сердце кровью обливается, так мне этих бедняг жаль: без рук, без ног, без глаз. Я тебе говорила, что моя мама тебя часто вспоминала? Мне кажется, из-за наших встреч в Булушкино бедная мамочка вспомнила о своем польском происхождении. Вот все, что мне от нее осталось.