Викта смотрела на Тараса, как бы ища у него какого-то объяснения, но тот явно избегал ее взгляда. Привели Долинку с детьми; старший, Сташек, нес в руке зажженную свечку, четырехлетний Тадек тер кулачками заспанные глаза, держась за юбку мамы.
— Вы Долина? — спросил гражданский с револьвером. — Ян Янович? Опустите руки… Поселенец?
— Да.
— Легионер?
— Я в легионах не был. Годами не вышел…
— А на войне?
— Не успел… Мобилизационную повестку, правда, получил.
— Ну да, быстро же эта ваша панская Польша рухнула… Оружие есть?
— Нет.
— Сдайте добровольно, если мы найдем, хуже будет!
— Нет у меня оружия, столько раз уже все здесь обыскивали…
— А мы найдем! — У гражданского было широкое монгольское лицо, резкий хриповатый голос. Лицо кривилось в противной гримасе.
— Которая тут Антонина Долина?
— Это я, — несмело отозвалась Долинка.
— Леоновна?
— Не понимаю.
— Мама, пан спрашивает, чья ты дочь? Как деда звали, — объяснял матери Сташек, потому как Долина слабо понимала по-украински, а уж тем более, по-русски.
— Да, да. Леона дочка, в девичестве Каплита.
— Которые дети ваши?
Долина показал на Сташека и Тадека.
— А теперь, гражданин Долина, сообщаю вам, что постановлением советской власти вы и вся ваша семья будете переселены в другой район Советского Союза. Переселение начнется немедленно. И бесповоротно! У вас есть полчаса на сборы, потом поедем на станцию. С собой можно забрать по мешку багажа на человека…
— Что он говорит, Сташек, что он говорит? — Лихорадочно допытывалась Долина.
— Он говорит, что надо собираться, потому что нас сейчас куда-то увезут.
— Господи, Боже мой! Увезут? Куда… — она вдруг уловила слово «станция» и поняла его по-своему. — Господин хороший, да зачем же нам другой постой? Мы уж тут, у пани Высоцкой, коль нас не выгонит, зиму-то эту перебьемся.
— Мама! Он не про постой говорил, а про железнодорожную станцию. Поездом поедем!
— Господи Всемогущий! Матерь Божья Борковска…
— Ничего не поделаешь, пойдем, Тося, надо собраться. Одень детей потеплее, мороз на дворе страшенный.
Мужчина в гражданском обратился к Высоцкой:
— А вы Высоцкая?
— Высоцка.
— Виктория Петровна?
— Да, дочь Петра…
— Муж, Стефан Юзефович Высоцкий?
— Да.
— А где он теперь?
— Если бы я знала! С войны еще не вернулся.
— А не прячешь ли ты его где-нибудь под теплой перинкой?
— Одна я одинешенька с детишками. Долины подтвердить могут. И кум… И кум Тарас тоже ведь все знает про моего-то.
— Кум, говорите? — Мужчина в гражданском не без насмешливой подозрительности покосился на Тараса, который, отводя глаза от Викты, усердно поправлял на рукаве красную милицейскую повязку.
— Кум не кум… — продолжил гражданский. — Ваши дети — Ежи, Эмиль и Петр?
Высоцкая по очереди указала на мальчиков.
— Ну, ладно… Значит так, гражданка Высоцкая, вы тоже со всей семьей решением советской власти будете переселены в другой район СССР. Собирайтесь вместе с жильцами. И быстро, у вас на все полчаса.
Викта рухнула перед ним на колени.
— Пан товарищ начальник, смилуйся над нами, сиротами! Сжальтесь! За что? Куда? Муж с войны не вернулся. Жду его денно и нощно, все глаза проглядела, отца детям, сиротам ожидаючи… Да где ж он нас потом отыщет? Пан начальник, пан начальник… — ползла к нему на коленях, пыталась обнять ноги. Один из солдат оттеснил ее прикладом ружья.
— Успокойтесь, женщина! Успокойтесь! Советская власть так постановила, и надо выполнять. Никто это решение отменить не может.
— Пан начальник, мужа нет, как он нас найдет?
— Найдет, найдет! Мы ему поможем, как только он здесь объявится.
— Тарас! Кум! — Высоцкая, не поднимаясь с колен, повернулась к Тарасу и с мольбой протянула к нему руки. — Спасай нас, кум, заступись за нас, скажи доброе слово, сделай что-нибудь, ты же нас знаешь! Что я такого сделала, чем мои бедные сиротки провинились?
Гробельный не смел поднять глаз, бормотал:
— Встань, встань, Викта… Что я могу сделать… Сама видишь… Встань, Викта… Встань… ну, что я…
— Яловка вот-вот отелится! Яловка! — Викта на полуслове прервала причитания, сорвалась с колен и прижала к себе детей. И внезапно изменившимся голосом не проговорила, скорее прошипела: — Чтоб вас всех за мои беды и за несчастных моих сироток Господь Бог покарал! — И яростно сплюнула под ноги Тарасу.