Вначале Барабанов обращался с Корчинским вежливо. Дрожащего от холода учителя усадил на табурет, угостил горячим чаем.
— Тайга, Корчинский. Мороз. Зима. Ну, уж как есть, так есть. Но перейдем к делу. Надеюсь, вы знаете, за что вас арестовали?
— Понятия не имею, гражданин начальник. Для меня это полная неожиданность, я за собой никакой вины не чувствую.
— Корчинский, мне кажется, мы оба люди серьезные, давайте говорить серьезно. Организовали вы в Калючем обучение детей или нет?
— «Организовал», может, слишком сильно сказано. Ну да, я детей учил. В своем бараке. Вы же знаете, пан начальник, что я по профессии учитель?
— Знаю, Корчинский, знаю. И не только это. То есть, вы признаетесь, что обучали детей? Разумно, это уже что-то. А знаете ли вы, что такое самовольство недопустимо, и вы тем самым нарушили наши советские законы?
— Не было у меня такого намерения. Просто, мне стало жаль детей; в школу не ходят, бездельничают, балуются. Вот я как старый педагог и решил ими заняться.
— Макаренко!
— Не понял?
— Это известный советский педагог… И чему вы их учили?
— Всему понемногу, чтобы умели читать и писать, чтобы не забыли…
— По-польски?
— По-польски.
— А почему, например, вы не учили их по-русски? Не подумали, что дети будут здесь жить и русский им пригодится больше?
— А знаете, не подумал. Впрочем, как вы сами слышите, у меня с русским слабовато.
— Вы их учили читать, писать. А пению тоже обучали?
— Пению? Не думаю, что в этих условиях пение такой необходимый предмет.
— Я тоже так думаю. А кто вам помогал?
— Никто. Я сам их учил. Я не знаю здесь других учителей.
— Не знаете? Никто вам не помогал? А Лютковский, а Бялер? Корчинский, не делайте из меня дурака. Или говорите правду, или мы по-другому с вами поговорим, — Барабанов вскочил со стула, нахохлился как петух.
— Я правду говорю. Сам обучал. Эти юнцы? Какие из них учителя?
— А песни с детьми разучивать вы им поручали?
— Я ничего никому не поручал. Сам детей учил.
— Значит, слова этой песни вы сами детям продиктовали?
Барабанов подсунул Корчинскому тетрадь с песенкой «Десятого февраля», записанной старательным детским почерком.
— Я не диктовал. Дети всякое записывают.
— А может, вы еще скажете, что не знаете ее содержания?
— Слышал что-то, люди в бараках поют.
— Только за одну эту антисоветскую песню можете себе списать десять лет! Боюсь, Корчинский, вы меня не совсем поняли. Или притворяетесь и не хотите понять. Откроем карты: или вы признаетесь, Корчинский, во всех своих антисоветских преступлениях и тогда получите более мягкое наказание, или… Ну, выбирайте. Я жду.
— Не в чем мне признаваться, кроме того, что учил несчастных ребятишек.
— А в том, что вы организовали в Калючем контрреволюционную организацию, что занимались антисоветской пропагандой? Об этом вы забыли? Мы все знаем, Корчинский, все!
— Я не могу признаваться в том, чего не делал. Детей учил, да. Но какая организация, контрреволюция?!
— Хватит, Корчинский. Вижу, вам нужно время, чтобы подумать. Уведите арестованного…
Только на третьи сутки, едва забрезжило, конвой с арестантами двинулся из Калючего в следственную тюрьму НКВД в Канске. Все это время каждую ночь Барабанов изводил их допросами.
Они стояли на своем, ни в чем не признавались. Один Корчинский не отрицал, что учил польских детей. Барабанов продолжал их морить голодом и холодом. Только вмешательство более сдержанного Савина привело к тому, что на второй день им дали по миске горячего супа. Семьям не позволили навещать их. Увезли их в Канск в том, в чем они были в момент ареста на вырубке.
Начальником конвоя был кадровый пожилой старшина, который лично охранял опломбированный мешок с почтой и актами, собранными Барабановым. Конвоиры обращались со своим командиром довольно фамильярно, называли его Кузьмичем. Они не входили в команду Калючего, приехали специально за арестованными. Поляков усадили на первые сани. Не заковали, не запрещали разговаривать. Перед тем, как тронуться в путь, Кузьмич традиционно произнес слова, которые они хорошо им знакомые еще со времени транспортировки поездом:
— Арестованные, при попытке к бегству конвой стреляет без предупреждения! Ясно?