— Скажи ей, что я Пашку Седых случайно встретил. Помнишь, я в Тайшет ездил? Там его и встретил. Работает под конвоем, шпалы кладет на железной дороге. Здоров. О ней спрашивал. Интересовался, родила ли она. А что, родила уже? Я и не знаю.
— Скоро родит. Толстая такая ходит.
— Жаловался, что он ей пишет, а ответа нет. Вот и все, тут нас конвой разделил. Дурень этот Пашка, как будто он не знает, что комендатура никаких писем никому из вас не передаст. Их вон целые стопки у Савчука лежат. Ты тоже от меня не жди, не отдадут. Даже если бы я и написал с фронта…
В тот же день Ирэна поспешила с весточкой к Сильвии. Ей нравилась эта девушка, она сравнивала ее судьбу со своей: Сильвию тоже в Калючем считали русской подстилкой. Хрупкая, как соломинка, с известково-белым лицом, с синими кругами под глазами она удивленно смотрела на Ирэну. Огромный, как барабан, живот лежал на ее худых расставленных бедрах. Ирэна присела рядом с ней на нары и протянула кусочек сахара.
— Что ты, Ирэна! Оставь своим детям.
— Бери, бери! Я детей не обижу. Буковский дал. Он сегодня на войну пошел. Ты уже на работу не ходишь?
— Сама видишь. Меня фельдшер освободил.
— И когда ждешь?
— Откуда мне знать? Бабка Шайна говорит, со дня на день.
— Крестец болит?
— Уже второй день прихватывает, двинуться не могу.
— Значит и вправду скоро. А схватки начнутся и воды отойдут, зови на помощь. А есть тут кому помочь?
— Мама… Бабка Шайна обещала помочь. Боюсь я…
— А чего тут бояться? Родить — дело бабское. Немного поболит, это правда. Но не так черт страшен… Я-то знаю, сама двоих родила. Родить легко, вырастить потом труднее. Особенно одной… Есть какие-нибудь известия от твоего Пашки?
— Не вспоминай лучше… Откуда?
— С мужиками так всегда, девонька. Лучше всего у них получается ширинку расстегнуть. Свое дело сделают и ноги в руки, а ты, глупая баба, выкручивайся потом.
— Его же арестовали. Он не виноват.
— Да я, Сильвусь, вообще говорю. Так мне горько, жить иногда не хочется. Если бы не дети… А я к тебе, девушка, с доброй вестью пришла! Жив твой Пашка! Привет тебе передал. Спрашивал, родила ли.
— Боже! Ирэна! Что ты говоришь? Откуда ты знаешь? Ты его видела? Он что, здесь?
— Успокойся, чокнутая, задушишь меня. И себе навредишь. Садись удобнее, сейчас тебе все по порядку расскажу.
Роды начались ночью. А с восходом солнца новорожденный Сильвии подал голос.
— На восходе родился! Хороший знак, — пророчествовала бабка Шайна, которая принимала роды. — Сына родила! Да какого! Весит, как добрый кабанчик. Килограммов пяти мужик будет. Ну, не надрывайся так, не ори!
Бабушка Шайна, если уж за что бралась, доводила дело до конца. В тот же день организовала крестины.
— И что с того, что нет ксендза и святой воды? Ты что, нехристя растить будешь? Я сама его окрещу. А вернемся в Польшу, так ксендз поправит. Сташек, хорошо, что ты здесь, возьми бутылку и набери воды из Поймы. Бегом, одна нога здесь…
Крестными стали Гонорка Ильницкая и сосед по нарам Ян Долина.
— Имя ему выбрала?
— Я бы хотела… может, Павел? Павлик.
— Павел! А почему нет. Со святым Петром именины праздновать будет, — одобрила выбор бабка, и в мыслях у нее не было, что было это имя отсутствующего на церемонии отца ребенка, Пашки Седых. — Гонорка, возьми младенца на руки. Осторожно, осторожно, не чурка поди. Сташек, давай воду. Из Поймы?
— Из Поймы, бабушка.
— Не обманываешь? Святого Иоанна тоже водой из реки Иордан крестили. Чистая? Чистая, ну начнем, помолясь! Перекрестимся все. Так. Ближе, Гонорка, ближе, открой ему головенку-то побольше. А теперь я крещу тебя, — тут бабка плеснула водой на малыша, — во имя Отца и Сына и Духа Святого, — полила его еще раз водой, так что младенец сморщился и заверещал от страха, — и даю тебе имя Павел. Аминь!