Холостяки, они могли себе позволить такое рискованное путешествие. Большинство же, отягощенное семьями, такой возможности не имело. И такие, скрипя зубами от разочарования и злости, подписывали список бригадира Митрофанова и оставались в Каене. Но все в один голос заявляли, что останутся здесь только на эту зиму, которая уже давно давала о себе знать. Выхода не было, надо было устраиваться на новом месте.
Ежедневно с первыми лучами солнца взрослые отправлялись на работу в тайгу. Не было необходимости кого-то подгонять, все хотели заработать, а главное — получить продуктовые карточки. Это было тем более насущным, что из-за несчастного переезда они лишились в этом году зимнего запаса рыбы, грибов и сушеных ягод. А кроме того, уже давно распродали все, что захватили с собой из Польши. В эту зиму они остались в старой одежде. Донашивали старые валенки, истрепанные ватные штаны и фуфайки. Взрослые выходили на работу, а подростки отправлялись в Каен за продуктами. Им почти каждый день приходилось проделывать этот десятикилометровый путь туда и обратно. Когда замерзла Бирюса, дорога немного сократилась, но дети все равно возвращались в бараки только под вечер. Так в нужде и безнадежности дожили они до очередного Рождества Христова. В канители однообразных дней и ночей, снега, морозов, голода и простуд, они едва вспомнили о празднике.
Неудивительно, что святой Сочельник был таким голодным и грустным. День был обычный: старшие пошли на работу, а дети — в Каен за хлебом. Трещал мороз. Сташеку Долине было холодно. Мерзли руки, он все время прихлопывал ими, дул на них, прятал в рукава старой фуфайки. Холод сковывал ноги, порточки на нем были никудышные, тонкие, потертые, в заплатках. Он поминутно подпрыгивал, пробегал несколько шагов, потом останавливался, разбрасывал руки в стороны, как пугало, и сильно хлопал себя по бокам. Все ребята вели себя также, спасаясь от холода, кто как умел.
— Три нос, три, побелел уже!
И если несчастный, у которого уже белел и замерзал нос, не чувствовал этого или уже не было сил и желания им заняться, остальные с ним не церемонились и, несмотря на сопротивление, докрасна растирали снегом. Хуже, когда замерзали ноги. Это было незаметно. А обувка у этой братвы была лихая — чаще всего старые валенки, лыковые лапти или кожаные, еще польские, сношенные башмаки, обмотанные тряпками, обвязанные бечевками.
В Каене, не отвечая на приставания местных мальчишек и бродячих собак, юные поляки маршировали прямо в магазин. Только там можно было капельку согреться и купить по карточкам ежедневную порцию хлеба. Продавщица, веселая и добрая тетя Вера, «тетей» здесь называли всех женщин, встречала их всегда одинаково:
— Привалили полячишки-волчишки! Ну как, никто у меня не замерз? — и тут же, придав голову суровость, что давалось ей с трудом, громко кричала: — А ну-ка, быстрее закрывайте двери, Северный полюс мне тут устроили! И снег, снег с ног отряхивайте!
— Здравствуйте, пани Вера! — скандировали хором.
— Здравствуйте, здравствуйте, ребята.
Тетя Вера любила, когда поляки награждали ее странным титулом «пани», и краснела, как мак, когда кто-нибудь из них целовал ей пухлую, фиолетовую от холода руку.
— Что вы, что вы, — отбивалась она, но видно было, как ей приятно. Если в магазине был кто-то из местных женщин, тетя Вера тут же объясняла им такое необычное приветствие.
— «Пани» по-ихнему, как у нас «тетя» или «товарищ». Так ребята меня по-польски называют. Послушные дети, дурного слова не скажу. Каждый день из бараков в такую стужу ходят.
Бабы понимающе кивали головами, жалели польских ребятишек, ругали свое леспромхозное начальство, которое свои толстые задницы на конях возит, а полякам в бараки продукты завести не может. И почти всегда пропускали ребят без очереди. А вообще-то в магазинчике было приятно постоять. Пахло чем-то коричным, селедкой, керосином. Товара на полках небогато, но все-таки есть на что посмотреть. Цветные баночки с чаем, с конфетами, немного рыбных консервов, свечки, мешки с крупой, макаронами, на колоде под стенкой, нарубленные куски мяса. Ну, и полки с хлебом! Хлеб черный, кирпичиком, выпеченный на противнях. Или белый; такая буханка весит целых два килограмма. Сташек все хорошо помнил, но на всякий случай достал из кармана карточки и проверил: да, сегодня он получит целую буханку! Потому что за два дня. Целая буханка! Это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что в бараке папа хлеб разделит, и каждому достанется большая порция. Хуже для Сташека, потому что раз буханка целая, тетя Вера даже не станет его взвешивать и довеска не будет. А такой довесок Сташек мог бы сразу на месте, а еще лучше по дороге съесть. Все дети из бараков мечтали о такой удаче.