— Не спи, парень, давай карточки, сейчас посмотрим, что тебе сегодня положено. Два килограмма хлеба, кило крупы и кило макарон.
Вышли из магазина. Солнце уже поднялось высоко. Мороз немного ослабел. Здиська Земняк сжалилась над Сташеком, поделилась с ним своим хлебным довеском. Сташек любил Здиську, хоть никому в этом не признавался. Какое же это неземное наслаждение почувствовать во рту кусочек хлеба! Чуть примороженный, он постепенно тает во рту, и вкусный мякиш сползает со слюной сладким нектаром в желудок! Сташек хлеб не жует, продлевает удовольствие… Дорога через Каен пустая, они проходит мимо школы.
— Фи, обычная хата! У нас в Тлустом — вот это школа: кирпичная, целых десять классов. А какая спортивная площадка была!
— А то! А на большой перемене к еврею за мороженым сбегать можно. Я малиновое больше всего люблю.
— Интересно, как там внутри? Чему их учат?
— Писать, читать. Арифметике, наверное… Сташек, сколько будет девятью девять?
С тех пор, как в Калючем их пытался учить пан Корчинский, Сташек о школе не вспоминал. Иногда только, чтоб не забыть польские буквы, листал мамину поваренную книгу. Но быстро откладывал ее в сторону: слишком сильно она напоминала о маме, и ему становилось невыносимо грустно. Да и как можно спокойно читать о телячьем шницеле или курином бульоне, когда тут в рот нечего взять, разве что впиться зубами в старые нары. Зато, когда у кого-то нашелся «Потоп» Сенкевича, стало интересно. Читали «Потоп» вслух для всего барака. Во время чтения все собирались у печки, и было так тихо, муха не пролетит.
Когда по карточкам в магазине выдавали селедку, тетя Вера заворачивала ее в старые газеты. Мужчины из них крутили самокрутки, не обращая внимания на селедочный запах. А Сташек пробовал по газетам учиться читать. Хоть говорил он по-русски уже неплохо, с чтением ничего пока не получалось. Буквы русского алфавита, хоть часто и совпадали с польскими, значили совсем другое. Никак не мог он в этом разобраться.
Сразу за школой дорожка, которую они протоптали утром, сбегала с крутого берега к Бирюсе. Этой дорогой они возвращались в бараки по замерзшей реке. Когда стоял солнечный, тихий, безветренный денек, шлось веселей, быстрее. Хуже было, когда сыпал густой снег, они теряли протоптанную тропинку, метель заманивала их в глубокие сугробы. А если еще в такую погоду начинало темнеть!.. Медленно пробирались змейкой, держась друг за друга. Иногда, если дети опаздывали, кто-нибудь из бараков выходил им навстречу.
Накануне Рождества обошлось без осложнений. Красное солнце уже садилось, когда дети добрались до бараков. В это же время взрослые возвращались из тайги с работы. К удивлению ребят кто-то из взрослых тащил на спине крепкую елочку.
— Ну, что так рты пораскрывали? Дерева не видели? Сегодня же Сочельник! Забыли? Ах, вы безбожники! Бегом в бараки елку украшать! Чтоб была, как в прошлом году в Калючем. Помните?
Они-то помнили. Но в Каене нечем было украсить зеленую елочку. Нечего было собрать на общее праздничное застолье. И только когда бабушка Шайна стала ходить по бараку од одного к другому и делиться облаткой, народ немного оттаял.
Зима казалась им бесконечной. И не только из-за трескучих морозов, к которым они уже успели привыкнуть, как и к глубоким сугробам, по которым приходилось идти на работу, проваливаясь по пояс. Зима тянулась, потому что в таких условиях невозможно было никуда двинуться из Каена. Люди снова почувствовали себя забытыми Богом и людьми в этой дыре. Как же так? Объявили амнистию, Сикорский со Сталиным договорились, вроде как армия польская где-то в России формируется, а ими никто, кроме воющих по ночам волков, не интересуется.
Поэтому для них стал такой неожиданностью накануне Нового года приезд трех представителей местной власти — директора леспромхоза, председателя сельсовета и комиссара НКВД Сабурова. Это был уже второй визит. Первый состоялся по случаю 7 ноября, праздника революции. Жители бараков получили тогда праздничный паек мяса и по бутылке водки. Все трое рассказывали тогда полякам, как в Москве, на Красной площади, товарищ Сталин принимал военный парад! «Будет и на нашей улице праздник!» — сказал товарищ Сталин.