— Убийца раскрыл этот секрет Кожуха. Он сорвал с него парик, чтобы доказать либо ему, либо нам, что знает его настоящее лицо. На парике, как и на кинжале, нет отпечатков пальцев…
— Он схватил его за волосы, на волосах не остается отпечатков…
— Простите. Могло быть и не так. Но уж, во всяком случае, не Кожух сбросил с себя парик, которому придавал такое значение. Следовательно, убийца хотел показать его подлинное лицо. Кто-то, хорошо знавший Кожуха. Кто-то, воспользовавшийся кинжалом гитлер-югенд с прибитой в свое время к рукоятке свастикой. Что это, месть? Приговор? Символ? Демонстрация? А может, все-таки случайность? В нашем городе было так много гитлеровского оружия, оно повсюду валялось, кое-кто подбирал такие кинжалы…
Врач установил, что смерть наступила между восемью и десятью часами вечера 15 мая. Двадцать четыре часа назад. Сколько человек могло за это время беспрепятственно уехать отсюда даже за границу? Кто знает гостиничные порядки, тот может быть совершенно уверен, что, если не вспыхнет пожар, только на следующий день утром горничная обнаружит труп.
— Доктор Смоленский показал, что Кожух боялся чего-то или кого-то.
— Вполне возможно. Он боялся того, кто его впоследствии убил. Только почему он не обратился к нам за помощью? Правда, есть люди, предпочитающие не посвящать в свои дела милицию.
— Вот именно, — обрадовался Левандовский, воспринимая это как знак согласия.
— Итак, кто бывал у него в больнице, кто в гостинице?
Левандовский сообщил об итогах первых четырех часов следствия. В гостинице Кожуха навещали четверо мужчин и жена. Без малейшего труда удалось установить личность трех гостей: доктора Смоленского, журналиста Грычера, лежавшего вместе с Кожухом в больнице и бывавшего у него ежедневно в гостинице, а также Познанского, служащего дирекции верфи, который заботился о Кожухе, когда тот лежал в больнице, приходил к нему в гостиницу и обещал отправить на машине в Познань.
— Вот как, он собирался ехать в Познань на машине! — воскликнул замначальника управления. — Значит, он не боялся нового покушения на шоссе.
Левандовский задумался, это ему не пришло в голову.
— Четвертый! Четвертый был, был наверняка! Его несколько раз видел портье, и в комнате обнаружены еще не идентифицированные отпечатки пальцев двух человек. Остальные проверены: горничная, Смоленский, Грычер, Познанский, сам Кожух. Остаются, видимо, жена и неизвестный, оставивший следы только на столе и на ручке кресла. Мужчина с небольшим шрамом на носу, которого запомнила также медсестра воеводской больницы.
— Ставлю два вопросительных знака: из каких соображений Анджей Кожух носил парик? Кто этот человек со шрамом на носу?
— И третий: кто выехал из Польши, в частности из нашего города, за последние несколько часов? — упорно настаивал на своем Левандовский.
— А может, преступник вовсе и не уехал? Притаился, ждет, пока не уляжется суматоха.
Заместитель начальника управления отдавал распоряжения. В состав оперативно-следственной группы войдет, конечно, Левандовский. Группа будет подчинена майору Кедровскому. Майор кивнул. На совещании он не произнес ни единого слова — только слушал. Майор всегда только слушал, а потом обычно задавал каверзные вопросы.
— Когда вы едете в Познань? — спросил он Левандовского, когда они выходили из кабинета.
Она удивилась, услышав в прихожей его первые слова. «Ранен», — осторожно сказал Левандовский. Она рассмеялась резким, неприятным смехом: «Быстро же вы хватились, ведь это было четыре месяца назад!..»
— Нет, — возразил Левандовский и уже без предисловий сообщил, кто он и что произошло.
Женщина застыла.
Они стояли друг против друга. Они оперлась пальцами о столешницу и молчала. Не крикнула. Не позвала дочь. Левандовский не знал, дошел ли до нее смысл сказанною. Поэтому он повторил все еще раз, не вдаваясь в подробности, не говоря ни о парике, ни о свастике, заменив кинжал ножом. Она опустила веки в знак того, что слышала, поняла, знает. Только не реагирует.
«Быть может, она испытывает облегчение? — подумал Левандовский. — Быть может, эта смерть, что нередко случается, разрубила какой-то семейный узел, который никак не удавалось развязать? Она не пропадет без мужа. Портниха!»
Быть может, ей теперь будет легче справляться с дочерью — стройной девушкой, открывшей ему дверь. Грычер, которого свела с Кожухом в больнице общая беда, рассказывал о его семейных делах. Своевольная дочь, без особого прилежания учившаяся в чертежном техникуме, спасалась под крылышком мягкого, безвольного отца от категорических требований матери. Видимо, плакать в этом доме будет дочь, а не мать.