— Мы начали следствие. Время не терпит. Вы в состоянии ответить на несколько вопросов?
— Сейчас? — сказала она удивленно.
— Если вам трудно…
— Спрашивайте, — тихо произнесла женщина. — Могу я позвать дочь?
Однако прежде, чем он выразил согласие, женщина передумала.
— Нет, нет, — смятенно повторила она, — еще успеется… Спрашивайте!
Сначала она подтвердила уже известные милиции факты: свое пребывание в гостинице «Сьвит», часы приезда и отъезда, приход журналиста, разговор с доктором. Кто еще заходил к мужу?
— Он сказал, что приходили несколько человек, были с верфи. Обещали дать машину. Но я советовала ему отказаться от машины… Видите ли, — впервые за время этого чересчур спокойного разговора Левандовский уловил в ее голосе иную нотку, — видите ли… я боялась машины. Опять будет катастрофа…
— Будет?
— Теперь-то уж не будет. Они расправились с ним по-другому. Но ведь тогда, на шоссе, его хотели убить!
— Кто? — поручик захлебнулся от возбуждения.
— Ох, это давняя история! Он всегда был замкнутый, скрытный, ничего не говорил, словно я ему чужая. Но тогда он стал сам не свой, ходил как в воду опущенный…
— Пил?
— В жизни не пил. Никогда я его не видела пьяным. Пива с товарищами, бывало, выпьет, а больше ничего. Я тогда не выдержала — спросила, что с ним сделалось. Он три дня молчал. Потом сказал. Накрыл он вора у них на заводе. И тот пригрозил, что если он хоть словечком обмолвится, ему не несдобровать… Муж не знал, как быть. Заявить или промолчать…
— А вы?
— Интересно, что бы вам посоветовала жена? Мало ли воруют? А ему своей шкурой расплачиваться? Я хочу спокойно жить. Я кусок хлеба всегда заработаю, и нам в такие истории незачем впутываться! — и ее голос звучал теперь пронзительно, в нем слышалась злоба. — Лишь бы сам не воровал! А тут не видел, не слышал — и дело с концом! Да они ему, видно, не поверили. Наехали на него сзади, на повороте, думали прикончить. И прикончили…
— Кого именно он накрыл? Фамилии он не называл?
— Что вы! Таких вещей он никому бы не сказал. Скрытный был человек.
— И поэтому скрывал свою лысину?
— О, — она подняла глаза на поручика, — вы и это заметили? Даже Уля не знает, что отец…
— Давно он носил парик? — Левандовский сделал вид, будто не замечает ее изумления.
— Давно ли? На моей памяти всегда. Я долго не догадывалась, что у него чужие волосы. Он не терпел свою лысину. Говорил, что в войну, кода он партизанил, им приходилось спать в завшивевших деревнях. Там к нему пристала какая-то болезнь, от которой у него вылезли волосы. Лысина его старила…
— Простите за нескромный вопрос, но он, как человек скрытный, не отличался особой общительностью. Так не все ли равно ему было, как он выглядит.
— Каждому хочется выглядеть моложе своих лет. И уж, во всяком случае, не старше.
— Вы с ним познакомились после войны?
— В сорок седьмом. Еще мои родители были живы. Здесь мы и жили, в этой квартире. Я работала в городском Совете. Он приехал из-за Буга, оформлял прописку. Были какие-то трудности, документы не в порядке. Он несколько раз приходил в Совет, как-то пригласил меня в кафе. Так и началось. Как у людей… Я была чуть помоложе, он чуть постарше. К тому времени отец умер, я стала помогать матери шить. Женщинам нужен мужчина в доме. Если вас это интересует, то могу сказать, что никакой особой любви между нами не было, но постепенно мы привязались друг к другу. Был он спокойный, очень услужливый. Дома, бывало, все сделает, починит… Для нас с Улей это большая потеря.
— Родные у него были? Отец? Мать?
— Всех его родных в войну поубивали. Он и говорить об этом не хотел, хотя Уля расспрашивала… «Не хочу, — сказал, — вспоминать об этом кошмаре…»
— И вы ничего не знаете?
— Как-то раз… — она остановилась, словно усомнившись в своем праве доверить постороннему тайну покойного мужа.
— Говорите, — настаивал Левандовский. — Расскажите мне все. Это может пригодиться.
— Как-то он разговорился. Давно, очень давно. В добрую минуту… — она вновь остановилась. Левандовскому показалось, что ее голос окрасился чувством. — Его отец был врачом в маленьком городке, далеко за Львовом. В больнице, где он работал, какого-то молодого фельдшера обвиняли в злоупотреблениях. Это было еще до войны. Отец мужа вступился за этого фельдшера, отстоял его, сблизился с ним, заботился о нем… А когда пришли гитлеровцы, фельдшер выдал их всех, всю семью, гестапо. Донес, что они связаны с подпольем. Один только муж спасся случайно…