— И что же? Вы не знали его настоящей фамилии? — насмешливо спросил Левандовский, интонацией подчеркивая, что не верит Лубию.
— Не знал. А какая была его настоящая фамилия?
Они оставили его вопрос без ответа.
Как попал в банду Кожух, Лубий не знал. Он упорно повторял: „Не знаю!“ Левандовский на него прикрикнул. Лубий стал божиться. На эту тему они никогда не разговаривали. Прошлое было личным делом каждого и никого не касалось.
— А вы?
— Я политикой не занимался. До войны работал во Львове на фабрике, тогда я был еще мальчишкой. В войну, после 1941,— поспешно уточнил он, — устроился водителем в Украинское бюро взаимопомощи. Мы развозили по деревням товары и оружие.
Когда русские шли на Львов, мой начальник сказал, что надо уходить в горы, а не то нас перережут. Мы взяли машину и поехали подальше в горы. Там собралась уже уйма народу. Поляков, украинцев. И немцев тоже. Закшевский был стопроцентный поляк. А Кожух… — Лубий призадумался. — Он был так себе, ни рыба, ни мясо, не поймешь, что за человек, говорил, что поляк, католик…
— Почему он пошел в банду? Ведь вы полтора, нет, целых два года были вместе. Неужели ни слова он вам не сказал?
— Ничего. На следствии он показал, что был в Армии Крайовой, и командование приказало им скрыться в лесах. Ну а уж в лесу… Кого там только не было?
— Честных людей наверняка не было, — резко возразил Левандовский.
— Честных не было. — Лубий с ним не спорил. — Но я не знал, что он вовсе не Кожух…
Левандовский выдвинул второе обвинение. И снова услышал: нет!
— У него в гостинице, в „Сьвите“, я был 15 мая под вечер, часов в семь. Через два часа вернулся на базу. Можете проверить по нарядам.
— Знаю я ваши наряды, — пренебрежительно фыркнул Левандовский. — Филькина грамота!
— Расспросите людей. В девять я был на базе. В семь — у него.
— Как он был одет?
— При мне переодевался. Снял костюм, надел пижаму. Собирался лечь спать.
— А парик тоже снял?
— Какой парик? — В голосе Лубия звучало неподдельное изумление. — Я представления не имел, что он носит парик.
— Представления не имели? — Поручик протянул Лубию фотографию убитого с голым черепом. — Разве он не так выглядел в лесу, у Грыня? Может, скажете, что у него были тогда волосы?
— Всегда были. И тогда, и после.
— Итак, вы не знали его настоящей фамилии, не знали, что он носит парик, ровно ничего о нем не знали, но в суде свидетельствовали, как по-писаному… Ох, Лубий!
— Не знал я, — прошептал тот, уже не способный к самозащите.
— Продолжим… Прокурор еще с вами поговорит, суд разберется. В больницу вы к нему ходили?
— Был несколько раз.
— Откуда вы знали, что он лежит в больнице?
— В январе он написал мне из Познани, что поедет в командировку, остановится в „Сьвите“ и хочет со мной повидаться. Я пришел в гостиницу. Там мне рассказали про аварию и дали адрес больницы. Я заходил к нему раза три. Как-никак человек воротился с того света. Потом я бывал у него в гостинице…
— Каждый день?
— Ровным счетом два раза. Когда ехал в Познань и на обратном пути.
— А после?
— После? После уже ничего не было. Зачем бы я стал туда ходить? Он простился со мной, сказал, что едет домой. Очень боялся ехать в Познань на машине.
— Когда же, Лубий, — Левандовский вновь повел атаку, — вы оставили там пачку „Спорта“?
— Какую пачку? Где оставил? — удивился тот.
— В гостинице, в номере у Кожуха, на столе.
— Я оставил?
— А кто же еще? Вы курите „Спорт“. Никаких других сигарет не признаете.
— Может, и оставил. Черт его знает. Мало ли пачек сигарет теряется в пути? Не помню. Зашел я к нему, перекинулся с ним двумя словами и уехал на базу. Вот и все.
— В общем, пай-мальчик… Только вчера вы почему-то предложили ехать в „Оазу“, откуда можно уйти черным ходом, и попытались это сделать! Если у вас совесть чиста, чего же вы испугались?
— Вас испугался.
— Меня? У кого совесть чиста, тот меня не боится.
— Я и не подумал, что вы из милиции. Но вы уж очень темнили и мне показались подозрительным. Кожух никогда не говорил ни о каком Левандовском. Это был чертовски осторожный тип. Не то что своих знакомых, он и жену нам ни разу не показал. А тут вдруг прислал ко мне чужого человека. И о Закшевском вы знали. Я испугался…
— Он чего-то боялся, вы боялись…
— Ну да, после того, как расправились с Закшевским…
— Что? — удивился Левандовский.
— В январе, — рассказывал Лубий, — Кожух предложил мне встретиться, чтобы поговорить о Закшевском. Я и не знал, что того убили. Кожух пожаловался, что Закшевский, дескать, вымогал деньги и грозился, что, если Кожух не откупится, всем разболтать насчет банды УПА, а это, конечно, не больно приятно. И еще он будто бы грозился отказаться от своих показаний в суде. Мне не верилось, что Закшевский способен на такое дело.