Левандовский не мог собраться с мыслями.
— Вы его знали? — прошептал он.
— Кого?
— Провокатора.
— В глаза не видел.
— Его фамилия?
— В свое время, наверное, мне называли и фамилию… Когда рассказывали об этом деле… Рассказывали, беспощадно обвиняя доктора Смоленского.
— Доктора Смоленского?
— Да. Люди считали, что за его легкомыслие и прекраснодушие пришлось расплачиваться другим. И ему самому, конечно. Но и другим тоже. Гестапо устроило кровавую бойню. Люди не могли простить доктору гибели своих близких…
— Фамилия, фамилия провокатора!
— Не помню…
— А есть, кто помнит?
— Очень многие. В частности, мой приятель инженер Левицкий, работавший у нас в магистрате. Сейчас он живет в Ченстохове.
Зазвонил телефону. Старичок взял трубку.
— Алло! Да, у меня. Передаю трубку… Вас спрашивают. Очень срочно!
Левандовский рванулся к телефону.
— Поручик Левандовский? Вас ждут. Сейчас же зайдите в управление.
Сержант Брыла час назад приехал в Варшаву по поручению майора Кедровского. Размахивая выписанным на имя Левандовского командировочным удостоверением и проездными документами, он передал поручику распоряжение майора — немедленно выехать в Замосьц.
Сообщение из Замосьца было откликом на разосланные фотографии. Кто-то распознал человека, убитого в гостинице „Сьвит“. Кто же?
Скромная комнатка в доме железнодорожников едва вместила Левандовского, сержанта Брылу и офицера местного управления милиции. Не хотелось тревожить старушку вызовом в милицию. Они решили, что лучше переговорить с ней в домашней обстановке. Несколько испуганная, она смотрела на троих мужчин, которые вежливо, но настойчиво вторглись в ее дом.
— Не волнуйтесь, мама, — успокаивала ее дочь, первой узнавшая человека на фотографии.
Снимки убитого, в парике и без парика, разосланные всем органам милиции, сопровождались указанием, что разыскиваемый, по всей вероятности, уроженец бывшей Восточной Галиции. Это облегчало задачу. Однако в городах, где репатриантов из тех мест было много, поиски людей, которым эти фотографии что-нибудь напомнят, могли продолжаться очень долго. Помог, как часто бывает, случай. У одного милиционера в Замосьце был приятель-железнодорожник, женившийся на девушке из городка в окрестностях Львова. Он взял снимок, пошел с ним к приятелю, спросил: „Может, твоя жена знала этого человека?“
Особенно рассчитывать было не на что, но когда железнодорожник показал снимок жене, та вскрикнула и побежала к матери: „Мама, смотри! Ведь это…“
Старая женщина присмотрелась к разложенным на столе фотографиям, подняла глаза, улыбнулась и сказала:
— Это Коваль, Анджей Коваль. Вот этот, лысый…
— Анджей Коваль? Вы не ошибаетесь? — Левандовский не мог допустить, чтобы неверная память старушки спутала следствие.
Дочь вступилась за мать:
— Я тоже его узнала, хотя на этой карточке он намного старше. Мне тогда было двенадцать лет, столько же, сколько сыну доктора Смоленского.
Мать ей поддакнула:
— Ведь Коваль был влюблен в докторскую дочку. С этого все и началось. Об этом все знали, вся наша улица.
Брыла подготовил лист бумаги и щелкнул шариковой ручкой. Левандовский попросил рассказать все подробно.