Муж старушки был в Станиславуве дворником. Их дом стоял напротив виллы Смоленских. Улица была небольшая, узкая, и они знали всех, кто регулярно посещал доктора.
Дворничиха прекрасно помнила Анджея Коваля, которому в то время было уже за тридцать. До войны он был одним из подопечных доктора, а в войну, вернувшись в Станиславув, очень часто заходил к Смоленским.
Старушка вспомнила, что Анджей Коваль работал в одной больнице с доктором Смоленским. Она понятия не имела, как он попал в их город, не знала его родных… Впервые она услышала о нем от своего мужа, скончавшегося в сорок пятом. Как-то муж показал ей на улице молодого, но совершенно лысого человека и сказал, что в больнице из-за него скандал: этот тип проворовался, а доктор за него заступился. Дворник не одобрял доктора. В больнице все сходились на том, что Коваль — вор, а у доктора Смоленского было золотое сердце. Это был очень, очень хороший человек. Бедных он лечил даром, еще и лекарства им покупал.
Старая женщина разговорилась. Дочь вторила ей. Сама она плохо помнила Смоленских, но много раз слышала передававшиеся из уст в уста рассказы об этой семье.
— Он влюбился тогда в старшую дочь доктора. Об этом все знали, хотя на улице я их вместе не видела. Странный был человек: уж такой вежливый, такой угодливый, до тошноты. Хитрый, как лиса. Потом он уехал… Как вдруг, в сорок первом, перед самым Рождеством — это уж я точно помню, — они вдвоем с докторской дочкой прошли по улице. С тех пор и началось! Все в один голос говорили, что он по барышне сохнет. Кристиной ее звали. Красавица была…
— Уж такая красавица! — подхватила дочь.
— А этот негодяй ее убил. Он их всех убил. Страшная была ночь. Убежала только младшая — Ванда. И сын уцелел — Ежи. Весь город говорил, что Коваль на них донес. Так-то он отблагодарил доктора! Обиделся, что Кристина не захотела выйти за него замуж! Отомстил ей, всей семье отомстил. Подлец, иначе и не скажешь. Слух шел, что наши его потом убили. Настигла ли его кара Господня?
— Настигла… — прошептал поручик Левандовский. — Только покарал его человек.
— Убийца не оставил никаких следов. Он нанес удар рукой в перчатке. В комнате много отпечатков, однако их нет ни на кинжале ни на парике. И нет на пачке „Спорта“. Мы задумывались над тем, почему их нет на пачке сигарет. Видимо, убийца вынул ее из кармана, когда уже надел перчатки. И от волнения забыл на столе. Первоначально мы установили, что из шести человек, включая убитого, которые побывали в этот день в гостиничном номере, двое не курили вообще, а „Спорт“ курил только один… Однако выяснилось, что „Спорт“ курил еще один человек…
Поручик Левандовский старался говорить ровным, спокойным голосом. В кабинете, где они сидели втроем, царила абсолютная тишина. Плотно сдвинутые шторы отгораживали комнату от вечернего уличного шума и неровных отблесков редких в такой час огней. Стены были увешаны полками со множеством книг и журналов. Низкая лампа бросала круг света на маленький столик, на котором лежала пачка сигарет „Кармен“. Хозяин сидел, глубоко уйдя в кресло, и слушал логические выводы поручика Левандовского…
Кедровский прервал поручика:
— Это еще не доказательство, — сказал он. — Отсутствие следов не заменяет следов.
— Мы могли подозревать четверых. Познанский, служащий судоверфи, весь вечер пятнадцатого мая провел дома с женой и гостями. Живут они на окраине, очень далеко от центра. Итак, алиби, не вызывающее никаких сомнений. С Грычером, журналистом, дело обстоит сложнее, но он в конце концов признался, что утаил одно обстоятельство чисто личного порядка. Алиби Грычера засвидетельствовано. Алиби следующего подозреваемого, Лубия, оставляет желать лучшего. Наряды на автобазе заполнялись неточно и недобросовестно. Мы не знаем, где находился Лубий в то время, когда было совершено убийство: то ли у себя на базе, то ли еще в нашем городе. К тому же Лубий курит „Спорт“, и забытая в номере пачка сигарет могла принадлежать ему. Лубий — левша. Удар кинжалом нанесен с безошибочной точностью правой рукой.
— И это еще не прямое доказательство, — вставил майор Кедровский.
— Однако в цепи других оно приобретает большой вес. Еще один человек из четырех подозреваемых не мог доказать свое алиби. Собственно, у него не было никакого алиби… Но подозрения у нас возникли по совершенно иной причине. Убийца оставил нам важнейшее доказательство, причем, по-видимому, сделал это сознательно. Сорвав с головы убитого парик, он хотел показать его истинное лицо, не похожее на то, которое знали окружающие. Сравнительно быстро мы установили, что убитый не был Анджеем Кожухом. Мы выяснили, кем он не был, но не знали, кем он был.