Из сияющего огнями, качающегося на волнах вальса ресторана я вышел в серый туман. Накрапывало. „Газик“ ждал меня у самого входа. За рулем сидел молодой сержант. Увидев меня, он включил зажигание. Мы поехали в сторону Каспруси, где мне выделили служебную комнату. Считалось, что я поживу там недолго, пока найдется что-нибудь подходящее, но временное, как известно, вечно, и я застрял там надолго. Обычное дело.
Пять минут мне вполне хватило, чтобы переодеться. Фён дул все время, пригибая к дороге оголенные деревья. Около пекарни на Крептувках выписывал кренделя пьяный с воздушным шариком, привязанным к пуговице. Ветер мешал ему удерживать равновесие и время от времени укладывал на тротуар.
— Красивый шар, — заметил водитель. — А вы, пан прокурор, купили себе какой-нибудь шарик?
Я уже хотел сказать, что в данный момент у меня шарики за ролики заходят от небывалого хамства комендатуры милиции, но вовремя прикусил язык. Я все время забывал, что должен сохранять определенную дистанцию в общении с подчиненными.
На большой скорости мы свернули в Косчелискую долину. Ветер вроде бы утих, но подул с новой силой в ту минуту, когда „газик“, подскакивая на камнях и рыча захлебывающимся двигателем, пополз вверх, к Ментусе. Мы продвигались вперед с большой осторожностью. Земля была мокрая, хотя, к счастью, не такое болото, как я предполагал. Я достал карту.
— Езжайте на Вантуле, а потом придется идти пешком, — буркнул я.
Мы проехали еще с полкилометра, пока нашим глазам не открылось нагромождение огромных камней. Мы вышли из машины. Недалеко стоял с зажженными фарами второй „газик“, тот, что привез группу поручика Лабендского.
— Я пойду вперед, — водитель, молодой парень, говорящий с явным местным акцентом, уверенно опередил меня. Я узнал в нем одного из спасателей, награжденных недавно за операцию на Менгушовском перевале.
Ветер ударил нам в спину, толкая к скалам, белеющим во тьме. Проход котла Большой Свистувки занял у нас больше часа. А теперь предстояло преодолеть Муловый цирк. Мы карабкались вверх под моросящим дождем, сопя от ярости. Наконец стал виден свет в Муловой на фоне скрытого в тумане ущелья Кшесаницы. Мы добрались до места в три тридцать пять.
— Привет. — Поручик Лабендский пожал мне руку. В свете фар сновали спасатели и члены оперативной группы. Я узнал доктора Семпорека.
— Спасибо, поручик, что не дали мне умереть со скуки нынешней ночью, — сказал я. — А теперь, может быть, я наконец узнаю, что же случилось?
К нам подошел Михал Стемпень. С тех пор, как он в грозу снял с Амвона двух пижонов, которые совершенно рехнулись на отвесной стене, его посылали на самые трудные и самые неблагодарные дела.
— Ох, дьявол, что за день! — пожаловался он. — Утром мы искали какую-то выжившую из ума тетушку, которая возомнила себя заправским альпинистом, а с десяти вечера стаскивали с Кшесаницы парня со сломанной ногой. Слава Богу, его приятель догадался известить нас. Мы сняли его в полночь. Тогда-то ребята и увидели под скалой этого, — он кивнул на темную бесформенную кучу, над которой склонился доктор Семпорек. — Похоже, не один день лежит. Мы проверили на всякий случай в рапортах, но никто не заявлял об исчезновении.
— Ну, хорошо, — прервал его я, — только что из этого? Ясно, упал со стены, даже знаю, с какого места, сам там однажды чуть не слетел в тумане. На Кшесанице есть такое понижение тропы, — объяснил я, заметив интерес в глазах поручика. — В плохую видимость можно не заметить, особенно если человек не знает гор. Я только не понимаю, мне-то тут что делать?
— Да вот, пан прокурор, — отозвался Лабендский, — странный это какой-то случай. Парень одет как опытный альпинист. Для этой трассы и на эту погоду — все как надо. А рюкзака нет. И вообще у него ничего с собой нет.
— Как это нет? Может быть, когда он падал, рюкзак оторвался и лежит где-нибудь поблизости?
— Мы искали, но ничего не нашли. Да и невозможно это. Он упал бы вместе с рюкзаком. Странно.
— А кстати, кто он такой?
— Мы обыскали его, но никаких документов. Бог его знает.
Мы пошли к Семпореку. Фотограф заканчивал делать снимки. Доктор выпрямился.
— Каша, — сказал он. — Все переломано до последней косточки да еще голова разбита. Чудес, не бывает, друзья мои, посмотрите, откуда он падал. Если это все, то, может, вы отвезете меня обратно. Я предпочел бы встретить Новый год в собственной постели. А протокол я подпишу послезавтра.
— Минутку, доктор, — остановил я его. — И никаких других следов вы не заметили?