Он поднял на меня тяжелый взгляд.
— Дорогой прокурор, — начал он с иронической усмешкой, — я как раз хотел сообщить вам, что если человек летит несколько сот метров вниз, то останки его пребывают к месту назначения в таком состоянии, которое почти исключает какое-либо умозаключение.
— А время? — сказал я. — Когда это произошло?
Семпорек пожал плечами и снял резиновые перчатки.
— Думаю, три-четыре дня назад, — осторожно сказал он, — это приблизительно, точнее можно будет определить после всех необходимых исследований. Вы же не потащите его прямо сейчас вниз, — вдруг забеспокоился он.
— А вы как думаете, поручик? — обратился я к Лабендскому.
Он неуверенно поправил фуражку.
— Вам решать, — буркнул он. — Не нравится мне этот рюкзак. И то, что никаких документов нет. Но если доктор говорит, что нет никаких сомнений…
Я подошел ближе и откинул брезент, прикрывающий труп. Мурашки поползли у меня по спине.
— Идите сюда, — глухо приказал я капралу, который стоял неподалеку с мощным фонарем. Голос мой, видимо, звучал так странно и тревожно, что он кинулся ко мне и направил луч света прямо мне в лицо.
— Куда вы светите? — рявкнул я. — С ума сошли? Сюда светите!
Луч света выхватил из темноты тело погибшего, метнулся в сторону и остановился на лице. Я инстинктивно отступил и сказал громко:
— Я его знаю. Это Анджей Зволиньский.
— Тот журналист, специалист по уголовным делам? — удивился поручик. — Это точно?
— Мы с ним учились на одном факультете и дружили. Я с ним не виделся с тех пор, как уехал из Варшавы. Ох, черт…
Кто-то протянул мне сигарету. На ветру закурить было трудно.
— Он ходил в горы в любое время года, — пробормотал я. — Когда-то занимался большим альпинизмом, но потом перешел на туристские маршруты. Горы знал, как свои пять пальцев. И не только Татры, но и Родопы, Пирин, Кавказ. Не могу поверить, что именно он…
— Так что же делать, пан прокурор? — спросил поручик. — Все мы страшно устали.
Я машинально поднял воротник куртки.
— Похоже, что это обычный несчастный случай. И понесло же его в такую погоду! — я тихо выругался. — На всякий случай проверьте, с какой базы он вышел.
— Он мог идти из города, — заметил один из спасателей.
— Мог, конечно, но мог выйти и с Орнака — не знаю, проверьте. Надо сообщить домой и в редакцию. Подготовьте протокол, в понедельник подпишу.
Я повернулся и медленно пошел вниз. Ноги подгибались, словно резиновые. Неприятное чувство. Фён, все еще круживший между Ментусей и Литворовым цирком, остывал в долине.
Светало.
2
Последние следы
Ну, хорошо. Я закрыл папку с протоколами и задумался. Пора возбуждать уголовное дело. Осталось еще ознакомить подозреваемого с материалами следствия. Странно, совсем не было похоже, что именно этот бухгалтер, маленький, высохший человечек, украл шестьсот тысяч, долгие годы систематически подделывая накладные. У него был дом, жена, дети, впереди — пенсия, и он даже не мог как следует объяснить, что же склонило его заняться этим жонглированием цифрами, за которое грозило как минимум пять лет. Не подвести ли под двести восемнадцатую председателя кооператива — за преступную халатность? За три года — ни одной ревизии, никакого контроля… балаган в учетности… Во всяком случае, допросить его не мешает.
С тех пор, как я возвратился из добровольной ссылки в Закопане, прошло несколько месяцев, и я уже почувствовал, что такое столица. Изо дня в день кручусь, как белка в колесе, а работы не уменьшается, и все быстрее, быстрее… И все-таки хорошо вернуться на старое место. В районной прокуратуре меня приняли с распростертыми объятиями; впрочем, они всегда считали мой отъезд глупым капризом. Мне поручили, как и раньше, „особо тяжкие“: убийства, разбой, грабежи. А дело о злоупотреблениях я получил, собственно говоря, случайно, но раз уж взялся, то решил, что и закончить должен сам.
Я как раз собрался звонить в комендатуру, чтобы вызвали на допрос председателя кооператива, когда на письменном столе Витека, который целый день торчал в суде, вдруг зазвонил телефон. Я лениво побрел к его столу и взял трубку.
— Можно попросить прокурора Борового? Это поручик Зачик.
— Привет, поручик Коломбо, — сказал я и уселся на стол. — Чем ты меня на этот раз порадуешь?
Роман обиженно засопел. Он очень не любил этого прозвища. А шеф, в свою очередь, не любил таких разговоров, и если бы услышал нашу беседу, устроил бы нам основательную головомойку.
— Ладно, ладно, — примирительно сказал я. — Ты же понимаешь, что в нашей унылой работе хочется иногда пошутить. У тебя что-нибудь новенькое?