Сержант Михаляк с явным огорчением поднялся со стула по соседству с хорошенькой официанткой. Он бы с удовольствием остался еще, но чувствовал себя обязанным выйти с начальником.
— Если хотите, можете остаться. Провожать меня не обязательно. — Неваровному стало жаль парня.
— Нет, нет, я провожу вас до станции, — слабо запротестовал сержант.
— Сам доберусь.
— Но…
— За меня не беспокойтесь. Вы же сами говорили, — засмеялся майор, — что Подлешная стала самым спокойным местом во всем воеводстве.
— Но вас тут еще не знают. Вдруг кто-нибудь пристанет.
— Тогда и узнают, и пожалеют об этом. Оружие всегда при мне. — Майор многозначительно похлопал по карману, в котором, кроме сигарет и спичек, ничего не было.
Михаляк, довольный таким оборотом дела, снова уселся за столик. Майор поклонился всем и направился в гардероб. За ним вышли его соседка и пани Ковальская, считавшая своим долгом проводить гостя до дверей. В гардеробе уже одевался Адам Рембовский.
— А со мной вы не захотели попрощаться, — с обидой заметила пани Ханка, — поэтому я вас накажу — выйду вместе с вами.
— Я просто в восторге. — Неваровный сказал это тоном человека, страдающего страшной зубной болью.
— Я тоже ухожу, — сказал Рембовский. — Мы можем пойти вместе.
— Мне кажется, пан председатель, вам в другую сторону. На улицу Акаций?
— Вы впервые в Подлешной, а уже знаете, кто где живет, — рассмеялся Рембовский. — Отличный начальник отделения у нас появился… Я с удовольствием пройдусь до станции и обратно. Что-то голова разболелась. Наверное, от красного вина.
— Я, пожалуй, проеду одну остановку на электричке, — добавила их спутница.
— Если позволите, я провожу вас до дома, — по-рыцарски предложил Рембовский.
— Чтобы местные сплетницы превратили меня в вашу любовницу? Спасибо. Правда, моей репутации это уже не повредит, но ставить под удар вас… — Пани Ханка рассмеялась. — Я прекрасно доберусь до дома одна. И если мы хотим успеть на поезд, пора выходить.
— Мы говорили с доктором Воркуцким, — начал Рембовский, когда они вышли на улицу, — что надо чем-то помочь бедной вдове Квасковяка. Поселковый Совет фондами на подобные цели не располагает, но доктор обещал, что Общество друзей Подлешной выделит некоторую сумму на оказание ей помощи. Труднее ей будет найти работу в поселке. В Подлешной с этим тяжело, особенно для женщин. Попробую поговорить с пани Ковальской. Может быть, она устроит ее у себя в кафе?
— Никому не пожелаю работать с таким человеком, как Марыся. Она только на вид мила и любезна. Это бесцеремонная особа, для которой главное в жизни — деньги. Не удивительно, что ее помощницы меняются каждый месяц.
— Вы преувеличиваете, пани Ханночка, — запротестовал Рембовский. — Ведь панна Эля работает уже почти два года. И, кажется, довольна.
— Знаю, что говорю. Элька держится там так долго потому, что хорошо зарабатывает. Недаром она так глазками стреляет. Любой из вас готов ей оставить «на чай» хоть пару злотых. Кроме того, Марыся Ковальская не хочет ссориться с Белковским, а на поведение Эли смотрит сквозь пальцы. Кому еще она позволила бы сидеть за столиком с гостями, как сегодня? Зато с остальными она не церемонится.
— Со вдовой Квасковяка я еще не успел поговорить, — вставил майор, — но мы ее не оставим в беде. Она получит пенсию на троих детей, а кроме того — страховку за мужа. Что касается работы для нее, то мы постараемся решить и эту проблему. Дети у нее школьного возраста?
— Кроме младшего, Метека. Ему только шесть лет, — ответил Рембовский. — А в Подлешной нет детского сада. Ближайший в Рушкове, да в нем нет мест. Устроить туда ребенка из Подлешной — дохлое дело.
— В ближайшие дни я поговорю с пани Квасковяк и выясню ее планы на будущее. Тем не менее спасибо вам за заботу и внимание.
Подошла электричка. Пани Ханка и майор вошли в почти пустой вагон. Рембовский помахал им на прощание рукой и направился домой.
— Может быть, вас все-таки проводить?
— Спасибо, но в этом действительно нет необходимости. Я ведь местная. Вы же знаете — настоящий вор на своей улице не крадет, то же можно сказать и о наших хулиганах. Зато я в достаточной степени оценила ваше самопожертвование, поскольку чувствую — мое общество не доставляет вам удовольствия, ведь так?
— Ну что вы! — тон майора едва скрывал галантную ложь.
Электричка замедлила ход — приближалась платформа «Подлешная-Восточная». Пани Ханка протянула майору руку:
— Вы уж извините те колкости, что я себе позволила. И не сердитесь. Жизнь меня не очень-то балует. Если бы во мне тут, в Подлешной, не нуждались, да к тому же еще и слегка не побаивались, я бы тут долго не выдержала. До свидания!