— Уж если разыгрывать автовладельца, то я предпочел бы что-нибудь поскромнее. Может быть, «сирену»?
— И речи быть не может. Чем дороже машина, тем больше уважения. Увидишь, тебе самому понравится.
— Но откуда у простого майора милиции такая дорогая машина?
— Не беспокойся. Мы распустим слух, что у тебя в Америке есть, брат-миллионер. Или, например, твоя сестра вышла замуж за арабского шейха.
— Это уже слишком. Нет у меня никакой сестры. Пусть лучше брат в Америке. Но «мерседес» я не возьму. Те, кого это интересует, наверняка знают мою биографию лучше меня. Мне бы это не помогло, скорее усложнило бы дело.
— Как с жильем? Может быть, воспользоваться предложением этой, как ее там, Розмарович? Сразу окажешься в самом центре местного общества.
— Нет. Тут, кроме достоинств, есть и свои недостатки. Чужой дом, чужие порядки, и потом я бы хотел избежать слишком пристального контроля. Так что отлично устроюсь в одной из комнат милицейского отделения.
— Как хочешь, — согласился полковник. — Надеюсь, что через несколько дней ты сообщишь мне что-нибудь поконкретнее.
Вечером того же дня новый начальник отделения милиции в Подлетной спросил сержанта Михаляка о сыне инженера Белковского.
— О нем многое можно порассказать. Анджею двадцать три года. Учиться он не любил, аттестата не получил. Под судом не был и у нас не зарегистрирован, но родителям от него доставалось. Когда он нуждался в деньгах, то выносил вещи из дома и по дешевке продавал. Даже мне как-то предложил купить материал на костюм — этот отрез отец привез из-за границы. Но инженер никогда не жаловался на сына. Были и скандалы в «общественных местах», но не в Подлетной, а в Варшаве. У Белковского обширные знакомства, дело замяли, все обошлось штрафом, который заплатил отец. Сейчас Анджей увлекся автомобилизмом, хочет участвовать в автогонках. Одну машину он уже разбил. Теперь отец купил ему «БМВ».
— У молодого Белковского были какие-то трения с Квасковяком?
— И не раз. Квасковяк не боялся никого и ничего, тем более каких-то знакомств старого Белковского. Однажды Анджей переночевал у нас в отделении, а утром как миленький мел улицу Акаций.
— Давно это было?
— Два года назад. Позднее, когда в молодом Белковском проснулся «демон скорости», с ним стало легче. А нарушения правил дорожного движения за пределами Подлешной — это уже не наша забота. Кроме того, отец купил сыну квартиру в Варшаве, так что, слава богу, мы его тут нечасто видим.
— Машину он держит в Подлешной?
— Нет. У инженера Белковского свой «вартбург», уже довольно старый и потрепанный. На нем Анджей учился покорять скорость.
— Был ли молодой Белковский в Подлешной накануне убийства Квасковяка?
— Это надо бы проверить. Я его не видел. Его голубой машины тоже.
— У доктора Воркуцкого есть дочь?
— Двое детей. Сын учится в Варшавском университете. Младшая, Янка, ходит в последний класс лицея. В этом году будет сдавать на аттестат зрелости. Только сомневаюсь, что сдаст. Наука ее не интересует. Вместо книг — мальчики, кафе, дискотека. Но доктор Воркуцкий, такой строгий со всеми, дочке позволяет все.
— У этой девицы были какие-нибудь недоразумения с Квасковяком?
— Не знаю. Но боялась она его больше, чем отца. Однажды целая компания, которой верховодила Янка, чересчур распоясалась — сначала в электричке, потом на станции. Шумели, приставали к людям, включали на полную громкость транзисторы. Вроде бы ничего особенного, простые шалости. Но капрал Неробис, он тогда дежурил, никак не мог с ними справиться. Сообщил коменданту. Я был при этом. Квасковяк подошел к ним и спокойно сказал: «Панна Янка, сейчас же идите домой». Пошла как миленькая! Да еще пробормотала какие-то извинения. Кто-то из ее приятелей попытался выступать, так она его быстро осадила. Видимо, комендант что-то знал о ней, если она так его боялась. Даже в лицее учителя жаловались: задиристая, мол, и непослушная. Не будь она дочкой доктора, давно бы ее выставили…
— А сыновья Марии Ковальской?
— Вижу, пан майор, вы хорошо знаете нашу «золотую молодежь». Эти помоложе. Четырнадцати и шестнадцати лет. Но уже распущены. Как-то в электричке пан Ожеховский, сотрудник МВД, живущий в Подлешной, сделал им замечание: плохо, мол, себя ведете, — так на следующий день они выбили три окна в его доме. Уж как только пани Ковальская не извинялась и не упрашивала, чтобы Ожеховский не писал жалобу! В конце концов пан Эдвард махнул рукой, велел пани Ковальской внести тысячу злотых на благотворительные цели и оплатить вставку новых стекол.