— Вы так говорите, словно вопрос уже решен.
— А ты еще не решил? Между нами говоря, это твой последний шанс снова стать полноправным сотрудником аппарата. А на прошлом поставим крест. Для меня важно как можно быстрее найти убийцу или убийц Квасковяка, но, откровенно говоря, я буду рад, если это сделаешь ты, а не Левандовский. И не потому, что я его не люблю или недооцениваю его способности, — я просто хотел бы убедиться, что не ошибся в тебе. Итак?
— Придется согласиться. Когда я должен приступить к исполнению обязанностей?
— Завтра в Подлешной похороны. У меня в это время совещание в управлении, поэтому быть там я не смогу, вместо меня поедет полковник Неголевский. Хорошо бы и тебе побывать на кладбище. А послезавтра утром примешь подлешновское отделение. Желаю успеха.
— Судя по всему, работа будет нелегкой…
— Прежде всего ты должен выяснить, зачем старший сержант так рано выходил из дому. В этих странных прогулках кроется ключ к раскрытию загадки.
3
На новом посту
На следующий день после похорон старшего сержанта Владислава Квасковяка майор Бронислав Неваровный на электричке приехал в Подлешную и прямиком направился в отделение милиции. Оно располагалось в вилле довоенной постройки, метрах в четырехстах от станции. Дом отстоял метров на десять от улицы и был окружен выкрашенным в зеленый цвет заборчиком. От калитки вела к дому выложенная бетонными плитами дорожка. Справа и слева от нее, на газонах, — две клумбы, окаймленные красным кирпичом. В центре одной из клумб находилась довольно высокая мачта, выкрашенная в белый цвет, со стальным тросиком на блоках для подъема флага. Отороченное черной каймой бело-красное полотнище свисало с середины мачты: сотрудники Квасковяка прощались со своим комендантом.
Майор открыл калитку, прошел по дорожке и вошел в дом. Коридор делил помещение на две равные части. Лестница вниз, закрытая массивной металлической решеткой, очевидно, вела в помещение для арестованных. На дверях слева висела небольшая табличка: «Пост милиции в Подлешной». Неваровный повернул ручку и оказался в небольшой комнате, перегороженной барьером. С одной стороны барьера находилась широкая деревянная скамья и стояло несколько стульев, с другой — два стола, на них телефон и какие-то книги. На стене — государственный герб.
Один стол пустовал, за другим сидел молодой симпатичный сержант и читал газету.
— Добрый день, — сказал майор.
— Угу, — буркнул сержант, не отрываясь от газеты.
Неваровный уселся на скамью и стал ждать, что будет дальше. Прошло минуты три. Милиционер дочитал отрывок детектива в «Трибуне Мазовецкой» и с сожалением отложил газету.
— Вы по какому делу, гражданин?
— Я из Варшавы. Моя фамилия Неваровный, майор Бронислав Неваровный.
— О боже, ну и влип! — молодой человек вскочил так стремительно, что газета оказалась на полу.
— Если не ошибаюсь, сержант Михаляк?
— Гражданин майор, докладывает сержант Михаляк: в штате отделения пять человек. Один на дежурстве, один убит, трое в патруле. — Михаляк выпалил все это одним духом, вытянувшись по стойке «смирно». Заметив собственную неловкость, он тут же поправился. — Вы меня так напугали, что сам не знаю, что говорю. Нас тут четверо. Я дежурю, а двое ушли в патруль. У четвертого сегодня выходной, он дежурит ночью.
— Хорошо, хорошо. — Майор с трудом сдержал смех. Ему понравился этот симпатичный парень, и только для порядка он добавил. — В следующий раз, когда кто-нибудь входит, не читайте газет.
— Слушаюсь, гражданин майор.
— Получили телефонограмму из воеводского управления? — Неваровный открыл дверку в барьере, прошел в другую половинку комнаты и, не снимая плаща, сел на свободный стул напротив стоявшего навытяжку сержанта. — Садитесь, Михаляк.
— Телефонограммы не было. Но вчера о вас нам говорил уездный комендант из Рушкова. Я думал, что из Варшавы позвонят и предупредят. Мы бы встречали на станции.
— Зачем? Как видите, я прекрасно добрался сам.
— А я вас вчера видел на похоронах. Вы стояли сзади, верно?
— Да, я был на кладбище.
— Вы будете вести следствие по делу об убийстве нашего коменданта?
Скрывать смысла не было, и майор молча кивнул.
— Поймать бы этого сукина сына, я бы из него жилы вытянул!
— Расскажите, как это произошло.
— Это случилось во вторник. Я как раз был на ночном дежурстве. Около шести утра прибежал Ян Раковский и прямо с порога крикнул: «Квасковяк лежит убитый на Розовой!» Я в отделении был один, поэтому запер дом на ключ и пошел с Раковским на место. Розовая, как и большинство улиц в Подлешной, кончается у соснового леса. В нескольких метрах от последнего забора под деревом лежал человек. Было еще совсем темно. Оно и понятно: ноябрь, шесть утра. Подхожу поближе, посветил фонариком. Квасковяк лежал на спине, руки у него были раскинуты. Возле головы красное пятно. Я сразу понял, что комендант мертв. Сказал Раковскому: «Останьтесь тут и следите, чтобы никто не прикасался к телу. А я побегу позвоню в Рушков, в уездную комендатуру». По дороге я заглянул к капралу Мариану Неробису. Он уже не спал, как раз начал одеваться. Я велел ему бежать на Розовую и быть возле Квасковяка. Сам же позвонил в Рушков и доложил о случившемся. Через полчаса оттуда приехала «варшава».
— А кто такой этот Раковский?
— Инженер. Работает на электростанции в Рушкове. Живет на Розовой, почти в самом ее конце, в собственном доме. Он выезжал из ворот на своей «сирене» и в свете фар заметил, что кто-то лежит в лесу под деревом. Сначала он подумал, что это пьяный, но все же вышел из машины проверить, не нужно ли помочь человеку. Квасковяка он узнал сразу и так перепугался, что совсем забыл о машине и прибежал в отделение бегом.
— Не удивительно, — заметил Неваровный.
— Самое скверное то, что мне пришлось сообщить обо всем жене коменданта. Не хотел бы я еще раз оказаться в таком положении. Правда, женщина она мужественная… Я даже подивился ее самообладанию. Бедняжка, осталась с тремя детьми, старшему только двенадцать.
— А что обо всем этом говорят в Подлешной?
— Болтают разные глупости. Будто это хулиганы прикончили коменданта или самогонщики отомстили, а может, гости со свадьбы у Августиняка.
— Не совсем понимаю, — признался майор.
— У нашего коменданта на самогонщиков был глаз наметан. Только в октябре мы конфисковали семь установок, в трех местах взяли и «фабрикантов». Придется им теперь раскошелиться на штраф. В четырех остальных местах никого не застали, но вылили брагу и забрали аппараты. Они до сих пор лежат здесь в подвале. Надо, пожалуй, поломать и сдать в металлолом.
— А что общего имеет с этим свадьба у Августиняка?
— В наш район входит не только Подлешная, но и окрестные деревни. Самогон гонят не в Подлешной, а именно там, подальше, в том лесу, что с трех сторон окружает наш поселок. Больше всего самогона на свадьбах. Квасковяк ловко вылавливал конкурентов государственной винной монополии. Если в какой-нибудь деревне намечалась свадьба, мы приезжали накануне и прямиком к родителям невесты: «Показывайте водку». Если показывали настоящую водку и в достаточном количестве, мы говорили им: «На здоровье. Пусть гости веселятся, только чтоб без скандалов». А если водки не было, или так два-три литра для отвода глаз, то начинали искать самогон. Бывало, и на свадьбу заглянем, вроде случайно.
— А если находили самогон?
— Тогда хозяин в слезы, чтобы не губили его. Квасковяк чаще всего велел выливать самогон и побить бутылки. На том и кончалось. Может, это и не совсем законно, но действенно. Соседи уже боялись покупать самогон на свадьбу.
— А что у этого Августиняка?
— Свадьба была в воскресенье. Мы к нему приехали в субботу после обеда. Обнаружили почти шестьдесят литров. Крестьянин богатый, выдавал дочь замуж, так хотел не ударить в грязь лицом. Все вылили в канаву. Августиняку пришлось до воскресенья привозить водку из Варшавы. Вся деревня над ним смеялась. А гости на свадьбе, говорят, здорово грозили коменданту.