— А где живут те, кто победнее?
— С другой стороны железной дороги и ближе к Варшаве. Как раз там вы и видели разные развалюхи и дома, построенные своими руками. Часто даже без ведома и согласия местных властей.
— А может, Квасковяк ходил в ту сторону?
— Нет. Слишком далеко. Думаю, что он что-нибудь заметил или на Резедовой, или на Акаций. Могло это быть и на одной из поперечных улиц: Березовой или 15-го Декабря, но не дальше. Если комендант иногда возвращался через десять минут, то дорога в один конец должна была занимать не больше половины этого времени.
— Почему же тело оказалось в конце Резедовой?
— Убийцы не хотели, чтобы коменданта обнаружили возле их дома, потому и отнесли тело в лес.
— Скорее, отвезли. Нести человека опасно, даже ночью. Кто-нибудь мог бы это заметить. Но это противоречит показаниям Раковского. Он утверждает, что встал в половине пятого, но тогда он наверняка бы услышал, если бы мимо его дома проехала машина. Ведь стояла мертвая тишина.
— Это ничего не значит. Могли ехать не по Розовой. Ведь Резедовая и Акация тоже кончаются у леса. Если коменданта убили на Резедовой, возле его дома, то могли на машине довезти до леса, а там пронести сотню метров на руках до того места, где его нашел Раковский.
— Звучит правдоподобно, — согласился майор. — Надо будет проверить, не слышал ли в то утро кто-нибудь из жителей Резедовой или Акаций шума проезжавшего автомобиля.
— Капитан Левандовский уже выяснил это, — сказал сержант.
— Безрезультатно?
— Так точно. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал.
— Как люди относятся к милиции? Точнее, как относились к старшему сержанту Квасковяку?
Михаляк на минуту задумался.
— Честно говоря, — сказал он, — люди вообще-то не слишком любят милицию. Этого не скроешь. Нет, наверное, такого человека, который за свою жизнь ни разу не нарушил бы каких-нибудь предписаний. А мы заставляем их выполнять. И все же жители Подлешной не могли не оценить усилий милиции. Теперь здесь тихо и спокойно, спокойнее, чем в любом другом месте под Варшавой. Я хорошо помню: лет шесть-семь назад тут всякое бывало. Кроме того, Квасковяк не был бюрократом, следящим за буквой закона, и людям это нравилось. Для него главное — порядок и спокойствие в поселке. А методы он применял разные, может, не всегда предусматривамые законами, но зато очень эффективные. Нелегко это ему давалось. Люди тут всякие, у одних средства, у других знакомства. Но комендант со всеми умел поладить. Если надо было, то не глядел ни на чины, ни на звания.
— Врагов у него много было?
— Хулиганы и самогонщики частенько ему грозили. Поначалу, когда он еще не был комендантом, иногда и окна у него били. Но не больше того. Не помню, чтобы у нас кто-нибудь напал на милиционера. Бывает, конечно, когда пьяного тащишь в отделение, он ругается и даже в драку лезет. Зато когда проспится у нас, то просто плачет, чтобы дело на коллегию не отправляли и на работу не сообщали.
— А что в таких случаях делал Квасковяк?
— Чаще всего махал рукой и вместо того, чтобы отправлять на коллегию, давал парню в руки метлу и заставлял несколько часов подметать улицы. Это наказание действовало лучше, чем любые штрафы. Его как огня боялись.
— Еще бы, — заметил Неваровный, — наверное, весь поселок смеялся над таким подметальщиком. И шуточек было немало.
— Если бы вы видели, пан майор! Квасковяк сам проверял, хорошо ли выполнена работа. И все же я не думаю, чтобы кто-нибудь из них поднял руку на коменданта. Если бы его убили в пивной или на станции, тогда другое дело: вдруг кто-то по пьянке вздумал отомстить. Но убийство ночью, из-за угла, — это не укладывается в голове. Тут что-то другое.
Бронислав Неваровный внимательно слушал сержанта. «Старик» не ошибся, обратив внимание майора на этого парня. Он и вправду был сообразителен и толков. Кроме того, что очень важно, прекрасно знал местных жителей.
— Если принять вашу точку зрения, — сказал майор, — то Квасковяка убили метрах в пятистах от его дома. Только с такого расстояния можно вернуться домой за десять минут. А после убийства тело переправили в лес.
— Так мне кажется.
— Отсюда вывод: подозреваться в убийстве могут все, живущие в радиусе пятисот метров от дома Квасковяка. Я прошу вас сделать перечень домов, расположенных в этом радиусе, и подробный список их жильцов. Естественно, исключая женщин и детей. Рана, нанесенная Квасковяку, свидетельствует о том, что убил его мужчина, причем сильный мужчина.
— Когда это сделать?
— Как можно скорее.
— Через час будет готово, — пообещал Михаляк. — Таких фамилий немного. Не более тридцати.
— Вполне достаточно, чтобы было трудно обнаружить того, кого мы ищем. Убийцу! Еще я хотел бы познакомиться с этими людьми, составить о них собственное мнение. А может, и не только с ними.
— Это проще простого. Стоит вам несколько раз заглянуть в «Марысеньку», как вы всех будете знать и все будут знать вас. «Марысенька» — единственное кафе и одновременно клуб Общества друзей Подлешной.
— Далеко отсюда?
— Тут все близко. На соседней улице.
— Частное заведение?
— И да, и нет. Официально — общественный сектор. А на самом деле собственность пани Марии Ковальской. Хитра баба. Вдова какого-то промышленника. У них была двухэтажная вилла. До войны — богатые люди, пожалуй, самые богатые в Подлешной. После войны пани Ковальская испугалась, что к ней кого-нибудь подселят и переделала дом так, что наверху получилась трехкомнатная квартира, а весь низ отдала Обществу друзей Подлешной. Общество же, пытаясь раздобыть средства на существование, добилось от местных властей разрешения на устройство кафе, которое взяла в аренду пани Мария. Отсюда и название.
— А я подумал, что это связано с Марысенькой Собеской, женой короля Яна.
— Нет. Король Собеский, кажется, изъездил всю Польшу, повсюду сажая дубы и липы, но в Подлешной вроде бы не был. Это кафе у нас очень популярно. Кроме «Марысеньки» и кооперативного ресторана, тут просто некуда пойти. Нет такого человека в Подлешной, который хоть раз в неделю не заглянул бы к пани Ковальской если не на чашечку кофе, то просто купить несколько пирожных. А в субботу там дансинг. Тогда можно встретить приезжих. Случается перед кафе стоит машин пятнадцать из Варшавы.
— Что вы делаете сегодня вечером, сержант?
— Ничего особенного. Хотел поехать в Варшаву…
— Прекрасно. Переоденьтесь в штатское и пойдемте вместе в «Марысеньку».
— Лучше всего идти около шести, потом трудно найти свободный столик.
— Прекрасно. А теперь я хотел бы осмотреть отделение, обойти окрестности и познакомиться с вашими коллегами.
4
В кафе «Марысенька»
Это была действительно красивая вилла. Сразу видно, что строил ее человек, которому не приходилось дрожать над каждым грошем, к тому же он обладал хорошим вкусом и сумел найти талантливого архитектора. Как и соседние дома, «Марысенька» была удалена от улицы метров на десять. Широкая лестница вела на крыльцо, откуда через двустворчатые двери открывался вход в просторный холл.
Холл был разделен на две части. В одной устроен гардероб, в другой — приемная для посетителей Общества друзей Подлешной. Соседняя дверь вела в большую комнату, где раньше, по-видимому, был салон богатого промышленника. Теперь от былой роскоши остались только мраморный камин и сильно потертый ковер на полу. В комнате стояло множество разнокалиберных столиков. Стулья и кресла были, наверное, тоже собраны откуда придется, но это даже придавало комнате, превращенной в главный зал кафе, своеобразное очарование. Несмотря на ранний час, большинство столиков было занято. Очень красивая девушка разносила на небольшом подносе чашечки с кофе, пирожные и торты домашней выпечки.
Между этой комнатой и соседней большая часть стены была разобрана. В глубине второй комнаты виднелась стойка, уставленная тарелочками с разнообразными закусками. Позади — целая коллекция вин, коньяков и ликеров. За стойкой царила во всей красоте цветущей пятидесятилетней женщины пани «Марысенька» — Мария Ковальская. Как успел заметить майор, для каждого гостя у нее была припасена любезная улыбка или радушное словечко. Более близкие ей люди удостаивались чести поцеловать ручку у «пани директор».