Неваровный хотел резко ответить, но тут вмешался полковник.
— Возможны и иные версии.
— Возможно, — капитан поспешно поддакнул начальству, — поэтому я считаю абсолютно правильной вашу мысль подключить нас обоих к этому расследованию независимо друг от друга. Поскольку каждый из нас пойдет своим путем в расследовании, то дело от этого только выиграет. Я вам очень благодарен, майор, за информацию о самогоне, Августиняке и разговорах у него на свадьбе. Злопамятные и мстительные люди встречаются довольно часто. Уж я займусь этой компанией. Хотя, думаю, мне известно, кто убийца.
— Кто же?
— Местный хулиган, точнее, начинающий уголовник. Некий Роман Вятковский по прозвищу Черный Ромек. Он и его банда. Недавно Квасковяк снова направил его дело на коллегию, какая-то драка. Случай был не первый, и Ромек боялся, что он, как рецидивист, предстанет перед судом. Имеются свидетели, которые слышали, как он грозил: «Я-то сяду, зато Квасковяк ляжет». С момента убийства никто в Подлетной не видел ни Вятковского, ни его дружков. Уже третий день мои люди разыскивают его по всему воеводству, подключили и столичное управление. Если бы у них не было рыльце в пушку, то они бы не прятались. А как раз накануне убийства вся компания крепко выпила в одном из ресторанов Рушкова. Вот тогда-то Ромек и грозил Квасковяку. Майор снова хотел что-то сказать, но «старик» опять опередил его:
— Очень хорошо, что у нас состоялся такой деловой разговор о методах ведения следствия. Пусть капитан займется «дном», а майор возьмет на себя «сливки» подлешновского общества. Капитан, я вас не задерживаю, а ты, Бронек, останься еще на минуту.
— Самоуверенный выскочка, — заявил Неваровный, как только за Левандовским закрылась дверь. — Не то, что слушать, смотреть на него не могу.
Полковник рассмеялся.
— Готов поспорить, что капитан в эту минуту то же самое говорит или думает о тебе. Поразительная обоюдная нелюбовь с первого взгляда! Но не забывай — это один из лучших наших следователей. Его версии могут тебе не нравиться, но, честно говоря, я еще не знаю, кто из вас прав.
— Конечно, я.
— Я всегда восхищался твоей скромностью, Бронек… Но давай о деле. Уж если ты решил вращаться в «аристократических кругах», то для начала следует хотя бы погладить костюм. А еще лучше — надеть что-то поприличнее.
— Уж не вырядиться ли мне по последней моде?
— Ты не шути. Если хочешь, чтобы тебя приняли как своего человека, то выделяться не следует. Конечно, завоевать доверие будет нелегко, но, возможно, что-то и получится. Я подумал, не обзавестись ли тебе солидной машиной? У нас есть конфискованный «мерседес». Мы обнаружили в нем тайники для перевозки золота и долларов. Иностранец предпочел уплатить залог в пятьдесят тысяч крон и на разбирательство не явился, по решению судебных органов автомобиль конфискован. Машина прекрасная, а для тебя отличная визитная карточка. Все документы оформим на твое имя.
— Уж если разыгрывать автовладельца, то я предпочел бы что-нибудь поскромнее. Может быть, «сирену»?
— И речи быть не может. Чем дороже машина, тем больше уважения. Увидишь, тебе самому понравится.
— Но откуда у простого майора милиции такая дорогая машина?
— Не беспокойся. Мы распустим слух, что у тебя в Америке есть, брат-миллионер. Или, например, твоя сестра вышла замуж за арабского шейха.
— Это уже слишком. Нет у меня никакой сестры. Пусть лучше брат в Америке. Но «мерседес» я не возьму. Те, кого это интересует, наверняка знают мою биографию лучше меня. Мне бы это не помогло, скорее усложнило бы дело.
— Как с жильем? Может быть, воспользоваться предложением этой, как ее там, Розмарович? Сразу окажешься в самом центре местного общества.
— Нет. Тут, кроме достоинств, есть и свои недостатки. Чужой дом, чужие порядки, и потом я бы хотел избежать слишком пристального контроля. Так что отлично устроюсь в одной из комнат милицейского отделения.
— Как хочешь, — согласился полковник. — Надеюсь, что через несколько дней ты сообщишь мне что-нибудь поконкретнее.
Вечером того же дня новый начальник отделения милиции в Подлетной спросил сержанта Михаляка о сыне инженера Белковского.
— О нем многое можно порассказать. Анджею двадцать три года. Учиться он не любил, аттестата не получил. Под судом не был и у нас не зарегистрирован, но родителям от него доставалось. Когда он нуждался в деньгах, то выносил вещи из дома и по дешевке продавал. Даже мне как-то предложил купить материал на костюм — этот отрез отец привез из-за границы. Но инженер никогда не жаловался на сына. Были и скандалы в «общественных местах», но не в Подлетной, а в Варшаве. У Белковского обширные знакомства, дело замяли, все обошлось штрафом, который заплатил отец. Сейчас Анджей увлекся автомобилизмом, хочет участвовать в автогонках. Одну машину он уже разбил. Теперь отец купил ему «БМВ».
— У молодого Белковского были какие-то трения с Квасковяком?
— И не раз. Квасковяк не боялся никого и ничего, тем более каких-то знакомств старого Белковского. Однажды Анджей переночевал у нас в отделении, а утром как миленький мел улицу Акаций.
— Давно это было?
— Два года назад. Позднее, когда в молодом Белковском проснулся «демон скорости», с ним стало легче. А нарушения правил дорожного движения за пределами Подлешной — это уже не наша забота. Кроме того, отец купил сыну квартиру в Варшаве, так что, слава богу, мы его тут нечасто видим.
— Машину он держит в Подлешной?
— Нет. У инженера Белковского свой «вартбург», уже довольно старый и потрепанный. На нем Анджей учился покорять скорость.
— Был ли молодой Белковский в Подлешной накануне убийства Квасковяка?
— Это надо бы проверить. Я его не видел. Его голубой машины тоже.
— У доктора Воркуцкого есть дочь?
— Двое детей. Сын учится в Варшавском университете. Младшая, Янка, ходит в последний класс лицея. В этом году будет сдавать на аттестат зрелости. Только сомневаюсь, что сдаст. Наука ее не интересует. Вместо книг — мальчики, кафе, дискотека. Но доктор Воркуцкий, такой строгий со всеми, дочке позволяет все.
— У этой девицы были какие-нибудь недоразумения с Квасковяком?
— Не знаю. Но боялась она его больше, чем отца. Однажды целая компания, которой верховодила Янка, чересчур распоясалась — сначала в электричке, потом на станции. Шумели, приставали к людям, включали на полную громкость транзисторы. Вроде бы ничего особенного, простые шалости. Но капрал Неробис, он тогда дежурил, никак не мог с ними справиться. Сообщил коменданту. Я был при этом. Квасковяк подошел к ним и спокойно сказал: «Панна Янка, сейчас же идите домой». Пошла как миленькая! Да еще пробормотала какие-то извинения. Кто-то из ее приятелей попытался выступать, так она его быстро осадила. Видимо, комендант что-то знал о ней, если она так его боялась. Даже в лицее учителя жаловались: задиристая, мол, и непослушная. Не будь она дочкой доктора, давно бы ее выставили…
— А сыновья Марии Ковальской?
— Вижу, пан майор, вы хорошо знаете нашу «золотую молодежь». Эти помоложе. Четырнадцати и шестнадцати лет. Но уже распущены. Как-то в электричке пан Ожеховский, сотрудник МВД, живущий в Подлешной, сделал им замечание: плохо, мол, себя ведете, — так на следующий день они выбили три окна в его доме. Уж как только пани Ковальская не извинялась и не упрашивала, чтобы Ожеховский не писал жалобу! В конце концов пан Эдвард махнул рукой, велел пани Ковальской внести тысячу злотых на благотворительные цели и оплатить вставку новых стекол.
— А вы что же? Спокойно смотрели на все это?
— Мы ни о чем не знали. Только потом об этом заговорили в Подлешной.
— А как ребята, исправились?
— Не очень. В конце мая мы искали в лесу самогонщиков и накрыли обоих сынков хозяйки кафе вместе с приятелями. Они так налакались вина — видно, утащили у матери, — что не могли на ногах стоять. Комендант поступил по-своему. Он сказал: «Как хотите: или я вас забираю в отделение, а потом сообщаю родителям и в школу, или ложитесь по очереди на этот пенек». Ясное дело, — рассмеялся сержант, — они выбрали пенек. Комендант снял с себя ремень и всыпал каждому по десять горячих куда следует. А рука у него сильная. Ребята несколько дней сидеть не могли прямо. Но Квасковяк об этой истории никому и не заикнулся. Я первый вам об этом рассказываю.