— Кому вы это говорите! Я-то понимаю что к чему. Не зря фараоны гоняют по Подлешной, Рушкову и Варшаве, чтобы сцапать меня.
— Я за вами не гоняюсь.
— Вы-то нет, а другие. Понимаю, что если я отсюда выйду, то только в браслетах.
— Тогда зачем вы сюда явились? — майора начинала развлекать беседа с хулиганом.
— Зачем? Я знаю, зачем. Рано или поздно вы бы меня все равно накрыли. Слишком много денег надо иметь, чтобы долго отсиживаться. Бедному всегда ветер в глаза.
— Не рассказывайте сказки, Вятковский. Вы же автослесарь. Профессия отличная, да работа вам не по вкусу. Предпочитаете околачиваться у пивных ларьков и скандалить на станции. Было бы у вас все в порядке, никто бы вас не искал.
— К чему эти разговоры, пан комендант. Это все равно, что дрессировать кота молотком. Я же знаю, что вы шьете мне убийство Квасковяка.
— А не вы его убили?
— Чтобы я так жил! Пальцем не тронул! Как бог свят!..
— Тогда зачем же вы прятались, если не виноваты?
— А получилось так, пан комендант. Вы ведь знаете, что Квасковяк взял меня тогда у пивного ларька, когда кто-то немного помял этого типа Малиновского из Западной Подлешной. Вроде бы очки ему разбили.
— Ничего себе, очки! Разбили голову, сломали два ребра. Малиновский две недели лежал в больнице.
— Я-то тут причем. Я его не бил. А Квасковяк прискакал и взял именно меня. Дали мне четыре месяца и вдобавок пять тысяч штрафа влепили. А я не был виноват. Но раз уже вот так, ни за что, пришлось отсидеть, то и дали мне на всю катушку. Когда выпустили — дружки ждут у ворот. Надо же было обмыть это дело, разве нет?
— Вас выпустили за три недели до убийства старшего сержанта.
— Верно, — спокойно согласился Черный Ромек. — Вот я и говорю, что надо было обмыть выход на волю.
— Не слишком ли долго обмывали?
— Ребята порядок знают. Сначала я им поставил, потом все они по очереди мне. Потом я опять не хотел оставаться в долгу. Так и пролетели те деньки.
— А во время выпивки вы угрожали: «Я-то сяду, зато Квасковяк ляжет». Было так? Вы говорили это в Подлешной и накануне убийства в ресторане в Рушкове. Припоминаете?
— Может, и говорил. Если пан майор говорит, что было, значит, было. Я, пан комендант, как приму немного, очень нервным делаюсь. Может, что и болтал по пьянке. Но чтобы башку… извиняюсь, голову Квасковяку развалить, мне такое и не снилось. Что я, глупый? Прикончить легавого — верная вышка! Тут и сам господь бог не поможет!
— Тогда почему вы скрывались?
— Когда я на другой день узнал, что случилось с Квасковяком, то сразу подумал: молол языком, теперь не отвертишься. Ждать было нечего. Я смотался в полдень, а в два за мной уже пришли. Теперь что ни день, кто-нибудь обязательно и дома, и на работе спрашивает, не появился ли я. Сперва посадят, а потом станут давить, чтобы признался. А мне это ни к чему, я не новичок.
— Скажите, Вятковский, — майор не на шутку рассердился, — вас хоть раз ударили на допросе?
— Я не сказал, что будут бить, просто станут часами допрашивать и требовать, чтобы признался.
— Если вы, как утверждаете, невиновны, то в чем же вам признаваться?
— Все равно посадят, — упрямо повторил Вятковский.
— Может, посадят, а может, и нет. И то только до выяснения дела — невиновных в тюрьме не держат.
— Но я действительно говорил, что Квасковяк «ляжет».
— Это я уже знаю. А что было потом?
— Мы крепко выпили. Вышли из ресторана в двенадцатом часу. Еще буфетчица грозилась вызвать милицию, если мы не уйдем. Взяли мы еще литр на дорожку и потопали к Седому Эдзе, в Подлейшую было не на чем возвращаться. Даже если и ходили электрички, кондуктор все равно бы меня не впустил в вагон, и снова была бы заваруха.
— А кто это — Седой Эдзя?
— Эдвард Джевик. Живет в Рушкове, Смольная, пятнадцать.
Офицер милиции записал адрес в лежавший на столе блокнот.
— Дальше.
— У Эдзи снова выпили, немного пошумели. Какая-то баба вызвала милицию. Приехали они, хотели нас забрать, но потом передумали, только записали фамилии. Водка кончилась, деньги тоже — ну, мы и завалились спать. А утром — сами понимаете — болела голова, ну, я и пошел к пивному ларьку на Костельной.
— Который был час?
— А я знаю? Но вроде рано, продавец только открывал.
— Вы что-то говорили о работе. Где работаете?
— У одного частника, в автомобильной мастерской на Вольской. Зовут его Адам Годлевский, работают у него трое. И я, когда прижмет, всегда могу у него подработать. Хорошая мастерская. В Подлешной все владельцы машин там ремонтируются.
— Вот вы говорите, что не убивали Квасковяка. Ладно, поверим. А все же кто его убил?
— Только не мои ребята. Правда, комендант Квасковяк был человек твердый. Если на чем накроет — не спустит. И ведь на коллегию не посылал. Хуже делал. Велел улицу подметать, а потом вся Подлешная издевалась. И ни к одной бабе не подступишься, сразу тебе: «Не подметете ли мне пол, пан Ромек? У вас так здорово получается!» У многих на него зуб был. Но это все чепуха. Даже если он кого из пивной вытаскивал — и то руку на него не поднимали. Нет, клянусь чем хотите, никто из наших на него руку не поднимал.
— Тогда зачем же вы так долго скрывались? Сами себе навредили. Ведь у вас есть свидетель, Седой Эдзя, он подтвердит, что ту ночь вы провели у него.
— Пан майор, Седой Эдзя — старый урка. Кто ему поверит? И жена его не лучше. Тоже не раз сидела. Посадили бы меня как бог свят. И сейчас бы я не пришел, да два дня ничего не жрал. Никто из дружков не хочет помочь: сами от страху…
— Подождите, Вятковский. — Майор вышел из комнаты и вскоре вернулся с тарелкой, на которой лежало несколько ломтей хлеба, густо намазанных маслом. — Ешьте. А я запишу ваши показания.
Вятковский не стал себя уговаривать. Через пять минут полкило хлеба с маслом исчезли без следа. Между тем офицер милиции детально, страница за страницей, записывал пространные показания Черного Ромека. Кончив, прочитал вслух и спросил:
— Все верно? Вы так говорили?
— Так.
— Тогда подпишите.
Вятковский без дополнительных пояснений подписал каждую страницу отдельно и поставил в конце протокола свой несколько корявый автограф.
— Ну, что? — спросил он. — Кто меня доставит в Варшаву, Неробис или Михаляк?
Неваровный достал бумажник и вынул из него сто злотых.
— Сейчас идите домой, а завтра утром — на работу. Вам не разрешается уезжать, не сообщив милиции нового адреса. А эти деньги даю вам в долг, вернете после первой получки. Но помните, случись какой скандал, рука у меня потверже, чем у Квасковяка.
— Вы меня и вправду отпускаете? — Вятковский не верил своим ушам.
— Идите, пока не передумал.
После ухода Черного Ромека Неваровный поехал в Рушков. Показания Вятковского полностью подтвердились. Действительно, в ту ночь вызывали милицию, чтобы успокоить пьяниц в доме Седого Эдзи. Сам Эдвард Джевик подтвердил, что Вятковский ночевал у него. Продавец из пивного ларька тоже запомнил раннего клиента, хулигана из Подлешной, хорошо известного в Рушкове. По словам продавца, Вятковский и утром был в стельку пьян.
Обо всем этом Неваровный составил подробный рапорт в воеводское управление, приложил протоколы допросов и особо подчеркнул, что Вятковский пришел в милицию добровольно. По мнению майора, Роман Вятковский был невиновен в убийстве, и комендант не стал его задерживать, а ограничился подпиской о невыезде, исключая поездки в Варшаву, на работу. Свой рапорт комендант закончил словами: «В отличие от некоторых молодых офицеров, которые сначала арестовывают подозреваемого, а потом выясняют его виновность, считаю, что для лишения человека свободы надо иметь очень серьезные основания, даже если человек этот уже был под судом».
Неваровный, правда, не указал, о каких молодых офицерах идет речь, но надеялся, что капитан Левандовский прекрасно это поймет. В отличном настроении Неваровный ждал реакции на свой рапорт и не ошибся. Через два дня он получил приказ явиться в Варшаву к «старику».
Кроме Неваровного и Левандовского, были приглашены еще несколько офицеров, а также один подполковник из Главного управления.
— Изложите состояние расследования по делу об убийстве Квасковяка. Сначала капитан Левандовский, затем майор Неваровный.