Он вспомнил, как десять лет назад, в начале июля тридцать пятого года, они возвращались победителями из Мюнхена: два транспортных «юнкерса» приземлились тогда на этом аэродроме.
Молодые, крепкие, бесшабашные, в новенькой эсэсовской форме («черные парни в белых рубашках и черных галстуках») — «овчарки фюрера», как со страхом их тогда называли враги, и они гордились этим прозвищем.
Они выскакивали на зеленое летное поле и, радуясь солнцу, жизни, радуясь победе, ошалело налили в воздух из парабеллумов. Они имели на это полное право, потому что два дня назад, в ночь на 30 июня, во главе с фюрером раздавили под Мюнхеном зловонное гнездо предателей-педерастов из бывших штурмовиков. В борделях Мюнхена и по окрестностям они выловили около двухсот «паршивых ремовцев» и всех сразу поставили к стенке: ведь эти подонки, как сказал фюрер, готовили заговор против него. Брали прямо в постелях, тепленькими, иных с девочками-такси, иных, как главаря капитана Рема и его начштаба Хейнеса, вместе с их накрашенными мальчиками. Хмельная, разудалая была эта «ночь длинных ножей»!..
Макс Ларенц и Гюнше находились среди «ударной группы» молодых эсэсовцев, которые на рассвете вместе с фюрером прибыли в городок Бад-Висзее (в часе езды от Мюнхена) и сразу же ворвались в отель «Гензльбауэр», где мертвецким сном дрыхли после попойки главари мятежных штурмовиков. Фюрер сдернул Рема с постели на пол и в ярости плюнул ему в лицо.
Ларенц, пожалуй, допустил потом, на другой день, очень грубую ошибку, высказав в кругу товарищей-эсэсовцев недоумение по поводу реальности «ремовского путча»: ведь все они, как оказалось, пьянствовали, а затем просто дрыхли в эту ночь. Он и сейчас жалеет о сказанном: наверняка кто-то из друзей донес начальству о его сомнениях, может быть, тот же Отто Гюнше. Не случайно Ларенца долго потом держали на рядовых должностях, и только война позволила ему более или менее выдвинуться вперед. А ведь мог бы сейчас носить в петлице золотые генеральские листья, как многие его товарищи — ветераны СС. Как, например, тот же Фриц Фегелейн, обергруппенфюрер СС.
Непростительно-обидны грехи молодости, что поделаешь…
Машина — черный бронированный «мерседес-бенц» — прибыла через час. За рулем сидел угрюмый плечистый шарфюрер, который за всю дорогу не вымолвил ни слова, только беспрерывно чадил дешевыми солдатскими эрзац-сигаретами «Юно», выплевывая их одну за одной через опущенное боковое стекло.
Ларенц еще в самом начале поездки назвал ему адрес (Кенигсплац, «дом Гиммлера»), однако шофер никак на это не реагировал, а с полуразваленной центральной Вильгельмштрассе вдруг неожиданно сделал левый поворот на Фоссштрассе и вскоре, резко затормозив, остановился прямо напротив боковых ворот сада имперской канцелярии. И только тогда буркнул:
— Приехали…
— Но позвольте, шарфюрер! Я же назвал совсем другой адрес! — возмутился Ларенц.
Тот уже обошел вокруг машины, рывком открыл заднюю дверцу:
— Прошу выходить! Я обязан доставить вас прямо в адъютантскую фюрера. Таков приказ. Следуйте за мной, герр штандартенфюрер.
Ларенц помедлил, оглядывая полуразрушенное, разбитое бомбами здание имперской канцелярии, недоуменно пожал плечами: что все это значит? Уж не затеял ли какую-нибудь провокацию коварный лизоблюд Гюнше? Ведь на языке эсэсовцев — «доставляют» только арестованных… Но тогда почему в приемную самого фюрера?!
Над всеми этими вопросами ломал себе голову изрядно встревоженный Ларенц, пока шли через обширный сад мимо многочисленных постовых, а потом спускались в подземелье по бетонным ступенькам. В узких, тускло освещенных коридорах пахло сыростью, ржавым железом, прогорклым табачным дымом. Они шли, казалось, по нескончаемому бетонному полу, делали повороты, спускались вниз на несколько этажей, снова поднимались наверх… Здесь, под землей, был расположен, оказывается, целый бетонный город, напичканный оружием, разноцветными кабелями и людьми преимущественно в черной эсэсовской форме. Их всюду беспрепятственно пропускали.
Наконец миновав какую-то полутемную залу, уставленную рядами мягких стульев, они вошли в небольшую комнату, где было светло как днем. Из-за стола, уставленного телефонами, навстречу Ларенцу шумно кинулся Отто Гюнше — щекастый и улыбчивый как прежде, только, пожалуй, заметно полысевший. Они молча обнялись, поцеловались, похлопали друг друга по плечам.