Фриц Грефе мотался по слабо освещенной платформе, бегал вокруг торчащей вертикально ракеты, уже поставленной на кольцевой стол. Электрики что-то напутали с кабелями и штекерами, ведущими к «воспламенительному кресту», шеф-инженер ругался, размахивая руками. Бледное отекшее лицо его издали напоминало напудренную клоунскую маску.
Увидав Крюгеля, он сердито отшвырнул потухшую сигару:
— А ты зачем здесь? Что случилось?
— Прошу извинить, доктор. Но я был вынужден прийти по поводу готового бункера… — схитрил Крюгель. — Нам срочно нужно вместе с вами осмотреть его, чтобы затем предъявить имперской комиссии. Когда вы сможете?
— Тьфу! — сплюнул Грефе. — И ты из-за этого шляешься тут по ночам? Какого черта тебе не спится? Мог бы зайти утром. Или позвонить.
— Но утром вы спите. Зачем же я буду будить вас после такой вот дьявольской ночи?
Это было резонно. До самого обеда доктор обычно храпел мертвецким сном.
— Пожалел, значит? — хмыкнул ракетчик. — Что-то много вас, жалостливых, развелось на мою голову. Ладно, поговорим. Иди пока в стартовый блиндаж. Я буду через пять минут.
Часовой-эсэсовец, слышавший разговор, молча, не требуя документа, пропустил Крюгеля в помещение подземного КП. У рабочего пульта доктора Грефе царил образцовый порядок. Через смотровую щель, заделанную броневым стеклом-триплексом, хорошо была видна ракета, окутанная прозрачным облаком пара. Справа в бункере, вдоль бетонной стены, виднелись склоненные головы офицеров-операторов — на фоне искрящихся, разноцветно мигающих сигнальных лампочек на панелях управления. Прозрачная плексигласовая стенка, отделявшая комнату операторов, размазывала и искривляла очертания людей, предметов, приглушала смутно доносившиеся оттуда команды — сплошная абракадабра цифр.
Таинственный полумрак, настоянный на остром запахе нагретых радиодеталей, рождал ощущение чего-то нереального, почти фантастического. Крюгель вдруг вспомнил недавние запальчивые рассуждения доктора Грефе о «полетах к дальним планетам». Усмехнулся: красивая демагогия, за которой упрятано элементарное — стремление к масштабному убийству. И не более того…
Полистал лежащий на столе Журнал регистрации испытаний. Ну и почерк у этого Грефе! Не письмо, а судорожная пляска букв, не строчки, а базарная толкучка — все вкривь и вкось. Это и немудрено, ведь речь везде идет о срывах, неполадках и дефектах, Тут не до стилистики! И выругаешься, и плюнешь, и перо отшвырнешь к чертовой матери. Можно понять самого Грефе.
Но все-таки, все-таки… О чем же он пишет? «Пожар в сопловой части…», «Неполадки в работе турбонасосного агрегата…», «Потенциометры вышли из строя…», «Нарушения в программированной системе управления…», «Редукционные клапаны работают плохо…».
Н-да, никакого общего знаменателя…
Крюгель предполагал, что неисправности, приводящие к взрывам и падениям ракет, наверняка носят обобщенный характер и что в принципе они однотипны, проистекают от одной и той же коренной причины. От какого-то слабого, наиболее уязвимого места в конструкции.
Оказалось, не так, вовсе не так. Причин было много, и притом разных, вызывавших неполадки практически во всех узлах, во всех рабочих отсеках ракеты. А это говорило о том, что до надежной ракеты, до «вундерваффе», на которое можно уверенно положиться, еще очень далеко. Этот вывод мог сделать не только он, инженер Крюгель, но и любой, хоть сколько-нибудь грамотный технически специалист.
Видимо, сама история не позволила сумасбродному фюреру заполучить в руки грозное и опасное оружие, не выделила необходимый лимит времени. Впрочем, как знать… Ведь тот же Грефе однажды проболтался за выпивкой, что еще зимой 1944 года в горах Гарца, близ Нордхаузена, на подземном заводе Миттельбау-Дора уже начато серийное производство ракет А-4 (Фау-2).
Что ж, если даже предположить пятидесятипроцентную надежность серийно выпущенных ракет (а журнал Грефе подсказывал именно эту цифру), то и в этом случае воздушный роботблиц может дорого обойтись англичанам…
Ворвался Грефе, бесцеремонно оттолкнув Крюгеля, приник к перископу, бросил в микрофон:
— Внимание, запал! Первая ступень!