Крюгель наблюдал в смотровую щель. Под ракетой вспыхнуло пламя, ярко-оранжевым водопадом ударило вниз на стальной конус отражателя. Все потонуло в нарастающем грохоте, доносившемся даже сквозь толстые бетонные стены.
— Главная ступень!
— Отрыв! — слышалось из репродуктора, — Пошла!
Гулко отсчитываются секунды: три, четыре, пять… восемь… одиннадцать… И вдруг хриплый, полный досады голос;
— Клапан сброса окислителя не открылся! Доннерветтер!
— Она падает!..
…Грефе бегал по комнате, закинув за спину короткие толстые руки. У него было взмыленное, мокрое от пота лицо и невидящий, полубезумный взгляд, — натыкаясь на стулья, он пинками отбрасывал их в сторону. Вошли два стартовых инженера, однако Грефе прямо с порога вытолкал их в шею с площадной бранью.
Крюгель благоразумно отступил в угол. Он вдруг по-человечески пожалел этого недотепу-фанатика, умудрившегося до пятидесяти лет прожить одиночной — без друзей и близких. Впрочем, вместе с жалостью к себе Грефе внушал страх: одержимый опасен для окружающих и способен на все.
Вынув из сейфа графин спирта, инженер-ракетчик выпил полстакана, перевел дыхание и только тогда соизволил заметить полковника Крюгеля.
— Ты еще здесь? Шел бы лучше спать. И вообще, катись отсюда ко всем чертям! Мне тошно и без тебя.
— А бункер? — все-таки напомнил оберст.
— Плевать я на него хотел! И на всех дураков, которые его придумали. Мне надо завершить испытании ракеты, иначе меня повесят. Как повесят и тебя за твой бункер. Хотя ты-то ведь уже построил его? Только сам не знаешь зачем. Верно? Хо-хо! Могу посоветовать: посади туда этого прыщавого фискала Ларенца. Выпить не желаешь?
— Нет, благодарю. И вообще, мне не хотелось бы задерживаться, отвлекать вас от дел.
— Скажи, пожалуйста, какая деликатность! — Грефе растопыренными пальцами поскреб кудряшки над ухом. — Я бы назвал это настырной деликатностью — есть у тебя такое качество, Крюгель. И оно мне нравится. Хотя, может быть, оно не совсем вписывается в общий эталон образцово-показательного немца…
— Прошу прощения, доктор, — перебил Крюгель, — Как насчет бункера?
— Да никак! — отмахнулся Грефе. — Можешь считать, что я его лично осмотрел и остался доволен. Тебя это устраивает? Ну и отлично. Я всегда был убежден, что образцово-показательные немцы — народ покладистый и практичный…
С откровенным сарказмом доктор начал философствовать насчет нравственно-психологического феномена юберменша-арийца, однако Крюгель молча пожал плечами и вышел. Не слушать же ему бред полупьяного технаря, свихнувшегося на своих недоносках-ракетах?
Нет, Крюгель не обиделся. А на что, собственно, обижаться? Разве только на самого себя, на то, что такие, как он, образцово-показательные немцы, которых в общем-то миллионы, не могут, не наберутся решимости заткнуть рот бесноватым одиночкам, шизоидным кретинам, толкающим в пропасть целую нацию.
Таким, как Фриц Грефе. И ему подобным.
На подходе к офицерскому бараку Крюгель удивленно остановился: ему показалось, что в его комнате кто-то есть. Час назад, уходя к доктору Грефе, он умышленно оставил настольную лампу включенной — пусть думают некоторые особо любопытные, что он находится у себя дома (свет от лампы был чуть виден слабым пятном сквозь плотные шторы). Сейчас ему показалось, что пятно двигалось, словно кто-то переставлял лампу. Может быть, по какой-то надобности вошел дежурный офицер — у него есть запасной ключ. Но кто ему позволил?
В комнате Крюгеля сидел штурмбанфюрер Ларенц. Спокойно расположился за столом и читал газету. Впрочем, увидав хозяина, он учтиво извинился:
— Прошу прощения, оберст, за такое вторжение. Но долг обязывает. В вашем окне была щель, вы нарушили приказ о светомаскировке. Естественно, как комендант, я не мог пройти мимо.
Никакой щели не было — Крюгель после ухода специально осматривал окно снаружи, портьера плотно его прикрывала. Штурмбанфюрер просто выдумал благовидный предлог. Интересно, что он здесь делал?
Снимая фуражку, Крюгель бегло оглядел комнату и сразу понял: был обыск… Неплотно прикрыта дверца у тумбочки, сдвинута подушка, чуть выдвинут из-под кровати походный чемодан. Очевидно, эсэсовец торопился, уж очень грубо действовал, по-хамски, бесцеремонно.
«Неужели арест?» — похолодел Крюгель. Но тогда почему не расстегнута кобура штурмбанфюрера и почему он явился один, без своих молодчиков? Нет, тут что-то другое… Тоже неприятное, но другое.
— Я вас слушаю, Ларенц. Что-нибудь случилось?
Штурмбанфюрер снял золоченое пенсне, положил его на газету, благодушно прищурился.