— Легко сказать: послать человека! Не выпишу же я ему командировочную.
— Шутки в сторону! — резко сказал Большой. — Штаб уже обдумал операцию, есть шансы на успех. Будем действовать через нулевой бокс при лазарете, откуда вывозят мертвых. Команда санитаров подтвердила: можно вместе с трупами переправить и нашего связного, Но он сначала должен официально «умереть» в лазарете — это мы тоже устроим. Главное — найти такого человека. Ты понимаешь, старшина, какой это должен быть человек?!
— Понимаю… — задумался Савушкин. Задача не простая: попробуй-ка подобрать парня здорового, с выдержкой и крепкими нервами среди сотни измотанных доходяг, которые еле переставляли ноги. — Однако думаю, что найти можно… Есть у меня на примете один…
На примете у старшины был, конечно, Атыбай Сагнаев.
Время не ждало, и в тот же вечер Савушкин решил переговорить с казахом. Сначала под благовидным предлогом отослал с поручением в соседний барак Ванюшку Зыкова, потом, уединившись с Атыбаем, растолковал ему предстоящее задание, Так и так, ради спасения людей надо рисковать, надо «записываться» в мертвые — это единственный путь на волю. И сделать это может только он, Атыбай Сагнаев, никому другому не под силу.
Тот слушал молча, не выказывая ни удивления, ни страха. Потом еще с минуту раздумывал, будто замер, прикрыв глаза. В барачной полутьме лишь остро поблескивали его обтянутые скулы. Наконец тихо сказал:
— Нет, я не могу…
— Ты что, сдурел? — зло прошипел Савушкин, крайне изумленный. — Это ж дорога на волю! Или ты ни черта не понял?
— Все понял, товарищ старшина. Спасибо за доверие. Но я не могу.
— Почему, язви тебя в душу?! Ответь мне толком. Трусишь, что ли?
— Атыбай не трус. — Парень хмуро отвернулся. Вздохнул. — Но это не моя дорога на волю. Пусть идет Иван.
«Ах, вон оно что? — сообразил Савушкин. — Решил покочевряжиться, поиграть в благородство! Дескать, мы друзья-побратимы, оба хороши-пригожи. Ходим парой, за пальчики держимся, потому имеем право препираться, друг перед дружкой коврики стелить: пусть идет он, нет, пускай он! Сопляки немытые». Да ежели разобраться по-умному, он, Савушкин, тогда в котловане обоих из могилы вытащил. Оба нашкодили, а он, бригадир, расплачивался своей собственной шкурой.
— Дурень ты, Атыбай… Охламон неотесанный! — проворчал Савушкин, решив переменить тон. — Я, конечно, понимаю, что у вас с ним вроде побратимства. Но и ты пойми: не выдержит он. Соображаешь, не сдюжит! Не по нему этот хомут. Ну пошлем мы его, пропадет парень не за полушку! А люди? Люди-то наши на краю гибели окажутся!
— Он выдержит! Он крепкий, — упрямо сказал солдат.
— Тьфу, настырный! — в сердцах плюнул Савушкин. — И где только тебя такого сварганили, непутевого!
Сдерживая ярость, Атыбай сказал, твердо выговаривая слова:
— У нас в Казахстане говорят: другу отдай все, даже то, что не можешь отдать. Я не пойду!
— А если я прикажу?!
Казах вдруг пружинисто вскочил с нар, оказался в полосе света, и старшина увидел, что раскосые глаза его полбы слез.
— Товарищ старшина!.. Я же не могу! Честное слово, не могу! Как я потом буду жить?! Вы можете понять?
— Ладно, не кричи. Чего разорался? — махнул Савушкин рукой. — Иди и считай, что разговора не было. Никому ни слова.
Долго не мог старшина успокоиться, в пух и прах костерил и этих строптивых желторотиков, и себя, старого дурака, который связался с ними, душу свою распахнул, а понимать их, молодых, оказывается, вовсе не умеет. У них, конечно, свои мерки, и как ни крути, а приходится считаться. В молодости-то он и сам упрямым был, как листвяжный пень, тоже любил такие закидоны делать: хочу — так и ворочу.
Теперь оставался только Ванюшка Зыков, других подходящих кандидатур на примете не было, Однако разговор с ним Савушкин отложил на утро. Честно говоря, побаивался, что и этот заведет ту же шарманку: «Почему я, а почему не он?» Прямо хоть жребий кидай, едрит твою корень в печенку и селезенку…
Хоть и считал себя Савушкин опытным душеведом, а ошибся на этот раз, крепенько промазал насчет Ванюшки Зыкова. Ванюшка и не подумал препираться, когда узнал о предполагаемом задании, про Атыбая и не вспомнил. Враз побледнел, потом порозовел от нахлынувшей радости, чуть ли не целоваться кинулся. И даже заплакал.