«Советское правительство не может также безразлично относиться к тому, что единокровные украинцы и белорусы, проживающие на территории Польши, брошенные на произвол судьбы, остались беззащитными. Ввиду такой обстановки Советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной армии дать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии».
Дочитал, положил листы на стол. Молотов ждал — руки сложены, ничего не выражая. Он знал текст наизусть — писал сам, правил трижды, каждое слово взвешено.
— «Внутренняя несостоятельность», — произнёс Сергей. — Уберите.
Молотов чуть приподнял бровь.
— Почему?
— Потому что это оценка, а не факт. Мы констатируем: правительство бежало, армия разгромлена, столица в осаде. Это факты, их не оспоришь. А «несостоятельность» — суждение, и поляки будут с ним спорить десятилетиями.
Молотов молчал. Пальцы на столе сомкнулись чуть плотнее — единственный признак того, что он не согласен.
— Товарищ Сталин, формулировка «внутренняя несостоятельность» отражает позицию, которую мы занимаем публично. Польша распалась не из-за внешнего удара, а из-за собственных пороков — вот что мы хотим сказать. Это снимает ответственность с Германии и, косвенно, с нас.
— Вячеслав Михайлович, через пять лет, через десять, через двадцать этот текст будут разбирать историки. И слово «несостоятельность» будут читать как оправдание агрессии. Поляки — десять поколений подряд — будут тыкать нас этим словом. Зачем давать им аргумент?
Молотов вертел карандаш между пальцами — медленно, точно, как вертят ручку, обдумывая ход.
— Что предлагаете взамен?
— Ничего. Просто уберите. «Польско-германская война выявила, что Польское государство оказалось неспособно противостоять агрессии». Факт. Армия разбита — факт. Правительство бежало — факт. Выводы — пусть делают сами.
Молотов достал карандаш, вычеркнул «внутреннюю несостоятельность», вписал поверх. Почерк мелкий, аккуратный, бухгалтерский. Перечитал, и кивнул.
— Принимается. Что ещё?
Перечитал второй абзац.
— «Удобное поле для всяких случайностей и неожиданностей» — это что?
— Стандартная дипломатическая формулировка. Обоснование вмешательства: территория без власти создаёт угрозу соседям.
— Звучит как будто мы боимся, что в Западной Белоруссии случится что-то непредвиденное. Вроде землетрясения. Мы не боимся — мы входим, потому что решили войти. Формулировку можно оставить, она достаточно обтекаема. Но добавьте после неё конкретику: «в том числе угрозу безопасности западных границ СССР». Конкретный интерес, конкретная причина.
Молотов вписал, перечитал весь текст и положил карандаш.
— Готово. Вручаю завтра в пять тридцать послу Гжибовскому. Одновременно — копию Шуленбургу в германское посольство.
— Гжибовский примет?
— Обязан. Если откажется — оставим в приёмной и зафиксируем актом. Юридически нота вручена, независимо от того, берёт он её в руки или нет.
Встал, подошёл к окну. Кремль вечером — огни на башнях, тёмная Москва-река внизу, отражения фонарей на воде. Спокойный сентябрьский вечер — последний перед тем, как полмиллиона человек перейдут границу.
— Вячеслав Михайлович. Одна просьба. Когда будете говорить с Гжибовским — без злорадства. Сухо, коротко, по делу. Польша не враг. Была буфером, стала жертвой. Мы входим не добивать, а забирать то, что причитается. Тон деловой, не торжествующий.
Молотов позволил себе еле заметную усмешку.
— Товарищ Сталин, я двадцать лет разговариваю с послами. Ни один не видел на моём лице того, чего я не хотел показать.
— Знаю. Поэтому и прошу.
Молотов не уходил — стоял у двери, рука на ручке. Потом вернулся к столу и сел.
— Чаю? — спросил Сергей.
Молотов кивнул.
Поскрёбышев принёс два стакана в подстаканниках, сахарницу, ушёл. Они пили молча — две минуты, может, три. За окном темнело. Завтра Молотов сядет напротив польского посла и зачитает текст, перечёркивающий государство. Послезавтра газеты всего мира напечатают его фамилию рядом со словом «агрессия».
Допил, поставил стакан точно на блюдце и встал.