— Когда?
— Март. Конец марта, когда дороги подсохнут. Две машины, основная и резервная. Сопровождение, ремонтная летучка, запчасти.
— Дойдёт, — сказал Кошкин. Голос твёрдый, без сомнений. — Я сам поведу.
— Нет.
Кошкин замер.
— Нет. Вы поедете в кабине сопровождения. За рычагами — механик-водитель из экипажа. Дьяченко или кто там у вас лучший. Вы нужны живым, а не героем.
— Но…
— Михаил Ильич. Я знаю, что вы хотите сами. Знаю, что машина — ваша. Но если что-то случится в дороге, вы должны быть рядом, а не под бронёй. Должны видеть, анализировать, записывать. Механик ведёт, вы думаете. Так будет правильно.
Кошкин помолчал. Потом кивнул, неохотно.
— Понял.
— И ещё. Никаких переправ вброд. Если река — мост или понтон. Никаких ледяных ванн. Договорились?
Кошкин посмотрел на него странно. Откуда Сталин знает про ледяные ванны? Откуда знает, что конструктор может полезть в воду вместе с машиной?
— Договорились.
Он вышел. Шаги в приёмной, голоса, хлопок двери. Потом тишина.
Сергей достал чистый бланк направления. Вписал: «Кошкин М. И. Полное обследование. Апрель 1940». Внизу добавил от руки: «Контроль лично. Приоритет».
Положил в папку для Поскрёбышева.
Т-34. Танк, который изменит войну. Танк, который в сорок первом будет единственным, способным на равных драться с немецкими «четвёрками». Танк, который немцы назовут лучшим в мире.
И человек, который его создал. Худой, больной, с жёлтым лицом и запавшими глазами. Человек, который умрёт в сентябре сорокового от пневмонии, полученной во время того самого пробега Харьков — Москва.
В той истории — умрёт. Потому что поведёт танк сам, через ледяные реки, в мокрой одежде, без отдыха. Докажет, что машина работает. И умрёт от этого доказательства.
Здесь будет иначе. Здесь Кошкин поедет в кабине сопровождения. Здесь его обследуют в апреле и найдут то, что нужно лечить. Здесь он доживёт до войны. И, может быть, до победы.
Сергей посмотрел в окно. Метель стихала. Снег падал реже, мягче. Сквозь тучи пробивался бледный свет — солнце пыталось выглянуть. К вечеру развиднеется. Завтра будет ясно.
Триста танков к концу года. Тысяча к лету сорок первого. Три тысячи к концу сорок первого. Цифры, от которых зависит всё.
В той истории к июню сорок первого будет тысяча двести Т-34. Из них боеготовых — меньше тысячи. Экипажей, обученных на новой машине, — ещё меньше. Танки будут стоять в парках, потому что некому водить. Будут гореть в первых боях, потому что экипажи не знают машину.
Глава 39
Нитка
25 января 1940 года. Москва, Кремль
Берия пришёл без портфеля. Руки пустые, пальто расстёгнуто, на лацкане капля воды от растаявшего снега. Лицо, как обычно, ничего не выражало. Пенсне блестело в свете люстры, скрывая глаза.
Он вошёл мягко, почти бесшумно. Шаги короткие, осторожные. Так ходят люди, которые привыкли не привлекать внимания. Или привыкли следить за другими.
— Садитесь, Лаврентий Павлович.
Берия сел. Снял пенсне, протёр стёкла платком. Движения неторопливые, размеренные. Ритуал, который давал время собраться с мыслями. Надел обратно, посмотрел на Сергея.
— По делу Карка.
— Слушаю.
— Задержанный дал всё, что знал. Два месяца допросов, Меркулов работал добросовестно.
Добросовестно. Сергей знал, что это означает. Меркулов не любил физические методы. Предпочитал другие: бессонница, одиночество, бесконечные вопросы по кругу. Человек ломается не от боли, а от усталости. От невозможности уснуть, от ощущения, что это никогда не кончится.
— Карк исполнитель. Унтер-офицер запаса, тридцать один год, женат, двое детей. Родом из Валги, на границе с Латвией. До тридцать девятого служил в Кайтселийте, местная самооборона. Умеренный националист, без особых убеждений.
— Почему согласился?
— Деньги. Три тысячи крон — это годовая зарплата учителя. Жена не работает, дети маленькие, семь и четыре года. Младший болеет, нужны лекарства. Карк искал любую работу, когда Лехт его нашёл.
— И обида, — добавил Берия. — Когда мы вошли, Кайтселийт распустили. Карк потерял не просто работу. Он потерял своё место в жизни. Был командиром взвода, уважаемым человеком. Стал безработным, которого сторонятся соседи.
— Почему сторонятся?
— Потому что боятся. Кто связан с Кайтселийтом, тот под подозрением. Люди отворачиваются на улице, не здороваются. Карк говорил на допросе: «Я стал призраком в собственном городе».