— Наркомы?
— С наркомами поговорю сам.
Сергей встал, подошёл к окну.
— Шахурину скажу: не снимать инженеров с серии. Один проектировщик на площадку. Один человек, не десять. Три месяца работы вечерами, по совместительству. Это не десять самолётов. Это один инженер, который рисует схему демонтажа.
— Ванников?
— То же самое. Один человек от каждого ключевого завода. На полставки, вечерами, без отрыва от производства. Задание простое: описать, что демонтируется первым. Прессы, станки, печи. Что можно снять за день, что за неделю. Это не эвакуация. Это «паспорт оборудования».
— Название важно, — сказал Вознесенский.
— Название — всё. Скажешь «эвакуация», люди запаникуют. Скажешь «паспорт оборудования», люди пожмут плечами и сделают.
— Сроки?
— Детальный план на пятьдесят — к маю. Фундаменты — начало работ в апреле, когда сойдёт грунт. Паспорта от наркоматов — к июлю. Полный план на двести — до конца года.
Сергей обернулся.
— Не торопить. Не давить. Не привлекать внимания. Это марафон, не спринт.
— Секретность?
— Ужесточить. Каганович видит только маршруты, не знает, зачем они нужны. Думает, что это расчёт для мобилизации в случае войны. Наркомы видят только свои заводы, не знают общую картину. Директора видят только свои паспорта, думают, что это инвентаризация. Полную картину знаем трое: вы, я, Молотов.
— И Берия?
— Берия знает, что план существует. Не знает деталей. Так безопаснее.
Сергей помолчал. Секретность — палка о двух концах. Чем меньше людей знают, тем меньше риск утечки. Но чем меньше людей знают, тем труднее координировать работу.
— Если что-то случится со мной, — сказал он, — план должен выполняться. Молотов знает достаточно. Вы знаете всё. Храните копию у себя, в личном сейфе. Не в Госплане, дома.
Вознесенский кивнул. Понял.
— Ещё одно. Если начнётся война раньше, чем мы готовы, не ждите приказа. Открывайте папку и действуйте. Согласовывать будете потом.
— Понял.
Вознесенский убрал блокнот. Застегнул портфель медленно, аккуратно. Каждое движение взвешенное, как у человека, который несёт что-то хрупкое.
Встал.
— Товарищ Сталин.
— Да?
— В ноябре вы сказали, что это самое важное, что я сделаю за всю жизнь.
— Сказал.
— Я тогда не до конца поверил. Думал: преувеличение. Важное — да. Самое важное — вряд ли. Есть план, бюджет, распределение ресурсов. Много важных вещей.
Он посмотрел на папку в сером картоне, лежащую на столе.
— Теперь верю. Не потому что вы убедили. Потому что, пока считал, понял масштаб.
Вознесенский сделал шаг к столу.
— Если мы потеряем запад без плана, промышленность встанет на полгода. Хаос, неразбериха, потерянное оборудование. Шесть месяцев, в которые армия не получит ни танков, ни самолётов, ни снарядов. С планом — полтора месяца. Разница четыре с половиной месяца производства. Это война. Это победа или поражение.
Сергей кивнул. Вознесенский понял. Понял то, чего не понимали Шахурин и Ванников. Понял, почему этот серый картон с сургучной печатью важнее любых текущих дел.
— Идите. Работайте.
Вознесенский вышел. Шаги в приёмной, голос Поскрёбышева, дверь.
Сергей взял папку. Тяжёлая, плотная. Двести четыре завода, которые, может быть, придётся сдвинуть на тысячу километров. Или не придётся.
В той истории эвакуация была чудом. Чудом организации, чудом воли, чудом людей, которые работали без сна и еды. Полторы тысячи предприятий, десять миллионов человек, миллионы тонн оборудования. Всё это двигалось на восток под бомбами, в холоде, в хаосе.
И всё равно потеряли месяцы. Всё равно станки ржавели на станциях. Всё равно заводы простаивали, потому что не было электричества, не было жилья для рабочих, не было плана.
Здесь план будет. Пятьдесят заводов с детальными графиками. Восемь площадок с готовыми фундаментами. Маршруты, расчёты, паспорта. Когда начнётся — а оно начнётся — не будет паники. Будет приказ: «Открыть папку. Выполнять по пунктам».
Папка легла в сейф. Щёлкнул замок.
Сергей остался один. За окном февральская Москва медленно погружалась в сумерки. Мягкие хлопья кружились в свете фонарей, жёлтых пятен в синей мгле.
Он помнил цифры. Читал их когда-то, в другой жизни, в книгах с пожелтевшими страницами. Завод имени Кирова эвакуировали за одиннадцать дней. Одиннадцать дней, чтобы снять и погрузить всё оборудование. Люди работали по двадцать часов, спали у станков, ели на ходу. И успели.
Харьковский тракторный эвакуировали под огнём. Последние эшелоны уходили, когда немцы были в десяти километрах. Станки грузили прямо с фундаментов, не успевая закреплять. Часть потеряли в дороге, часть пришла повреждённой. Но большинство дошло.