— До завтра, товарищ Сталин.
— До завтра.
Дверь закрылась. Сергей остался один.
Карта на стене, та самая, со стрелками, обновлёнными сегодня утром. Немецкие синие стрелки уже упёрлись в Варшаву. Завтра появятся красные.
Поскрёбышев вошёл в девять — с вечерней почтой, чаем и лицом, на котором ничего нельзя прочитать. Александр Николаевич обладал талантом полной непроницаемости: за три года Сергей не видел на этом лице ни удивления, ни тревоги, ни радости. Может, Поскрёбышев их не испытывал. Может, испытывал, но прятал так глубоко, что они не добирались до поверхности.
— Вечерняя сводка, товарищ Сталин.
Взял папку — разведсводка НКВД — обстановка на западной границе. Всё по плану: дивизии на исходных, боеприпасы подвезены, связь проверена. Рапорты с обоих фронтов: готовы.
Отдельной строкой — шифровка из Бреста.
«Немецкие войска (XIX армейский моторизованный корпус генерала Гудериана) вошли в Брест-Литовск 14 сентября. Крепость взята после двухдневного штурма. Гарнизон сопротивлялся. Немцы понесли потери — до 40 убитых, точные данные уточняются. Город — под контролем вермахта. Население — запугано, на улицах патрули. Комендантский час».
Брест, крепость. Прочитал дважды.
Крепость, мост, железнодорожный узел, ёмкость казарм. Гудериан отдаст — протокол подписан. Но уходя — запомнит. Каждый метр, каждую дорогу, каждый подъезд к мосту. Разведка не только бинокли и агенты. Это генерал, который однажды стоял на позиции и потрогал стену руками.
— Александр Николаевич, — сказал Сергей. — Передайте Шапошникову: как только мы примем Брест у немцев, немедленно — инженерная комиссия. Крепость, мосты, подходы. Состояние укреплений, что можно усилить, что нужно строить заново. Срок доклада неделя после приёма.
Поскрёбышев записал. Беззвучно, ровно, ни одного лишнего движения.
— И ещё. Завтра, после пяти тридцати — режим постоянной связи со штабами фронтов. Доклады каждые два часа, как согласовано. Все — ко мне на стол. Я буду здесь с четырёх утра.
— Понял, товарищ Сталин.
Поскрёбышев вышел. Допил чай — холодный, горький.
Десять вечера. Завтра в пять тридцать нота будет вручена, и одновременно — войска двинутся. Семь с половиной часов. Всё готово: директивы доведены, части на исходных, связь проверена. Сделано всё, что можно сделать из кабинета. Дальше — армия, дороги, грязь, люди; от него это уже не зависело. Или зависело, но через длинную цепочку приказов, шифровок, телефонных звонков, каждое звено которой может дать сбой.
Он собрал папки, выключил лампу. Власик ждал у машины — молча, как всегда.
Ближняя дача — ворота, гравий, сосны. Дом тёмный, только в прихожей горит свет, оставленный прислугой. Сергей прошёл в кабинет, зажёг настольную лампу. Сел в кресло.
Тишина. Абсолютная, загородная, той породы, что давит на уши. Ни машин, ни голосов, ни трамваев. Только сверчок где-то за стеной и ветер в соснах — ровный, монотонный, как белый шум.
На столе — фотография Светланы в рамке: тринадцать лет, школьная форма, косички. Снимок сделан весной — до Халхин-Гола, до Финляндии, до Пакта. В мире, который ещё притворялся мирным.
Рядом лежала карта. Не штабная, маленькая, из атласа, вырванная и положенная под стекло. Западная граница СССР. Сергей смотрел на неё каждый вечер — как больной смотрит на рентгеновский снимок, зная диагноз.
Завтра граница сдвинется на запад. Новые города, новые дороги, новые люди. Миллионы людей лягут спать польскими гражданами, проснутся советскими. Для них это перемена власти. Для него — триста километров пространства, через которые Гудериану придётся пробиваться, прежде чем дойти до старой границы.
Триста километров — трое суток марша для танковой дивизии при хороших дорогах, целых мостах, без арьергардов. Если дороги плохие, мосты взорваны, на каждом перекрёстке — арьергард, то неделя. Две. Каждый лишний день — эшелон резервов, подтянутый из глубины. Дивизия, развернувшаяся на рубеже. Батарея, окопавшаяся на высотке.
Но для этого пространство нужно подготовить. Дороги разведать и нанести на схемы. Мосты заминировать и подготовить к подрыву. Узлы обороны наметить и укрепить. Склады разместить так, чтобы не достала авиация. Аэродромы не у самой границы, где их расстреляют в первый час, а в глубине, с рассредоточением, с запасными полосами.
Если этого не сделать — склады останутся у границы и будут захвачены в первые дни. Аэродромы — у границы, авиация уничтожена на земле. Мосты — целёхонькие, противник пройдёт по ним, не сбавив скорость.