— И?
— Вы понимаете, что с этим сделает политуправление? Что скажут комиссары? «Пораженческие настроения». «Готовимся к отступлению вместо победы». «Подрыв боевого духа».
— Понимаю.
Сергей сел напротив Тухачевского. Посмотрел ему в глаза.
— Поэтому формулировка не «отход», а «перегруппировка на подготовленный рубеж». Звучит активно, наступательно. «Мы не отступаем, мы перегруппировываемся для контрудара».
— А критерии?
— Критерии не в открытом тексте. В приложении с грифом «совершенно секретно». Командующий округом получает приложение лично, в руки, под расписку. Комдив получает маршрут отхода, но не критерий. Критерий ему доводит командарм устно.
— Устно. Чтобы не было бумаги для особиста.
— Именно. Командарм говорит комдиву: «Если немцы выйдут вот сюда, отходи вот сюда». Никаких документов. Никаких приказов, которые можно подшить к делу. Только слово.
Тухачевский помолчал. Потёр подбородок. Щетина скребла о ладонь. Он думал. Взвешивал.
— Это рискованно. Устные приказы забываются. Искажаются. Комдив услышит одно, поймёт другое.
— Значит, нужно простое правило. Такое, которое не забудешь.
— Какое?
Сергей взял карандаш.
— Три порога. Три цвета. Зелёный — держать позицию. Жёлтый — готовить отход, но держать. Красный — отходить немедленно.
Он нарисовал три кружка на полях.
— Зелёный: противник перед фронтом, фланги прикрыты, связь с соседями есть. Держим.
— Жёлтый: противник прорвался на двадцать километров за фланг. Угроза обхода. Готовим отход, но ждём.
— Красный: противник прорвался на тридцать километров за фланг. Обход неизбежен. Отходим, не ждём приказа.
Тухачевский смотрел на схему. Потом усмехнулся. Первый раз за вечер.
— Светофор для генералов.
— Светофор для генералов, — повторил Сергей. — Простой, понятный. Зелёный, жёлтый, красный. Любой запомнит.
— Одно условие.
— Какое?
— На штабной игре в марте я проверю эти критерии. Синие атакуют по немецкому образцу. Красные обороняются по пособию. Если критерии не работают — переписываем.
— Договорились.
— И ещё одно. Критерии должны быть гибкими. Тридцать километров — для открытой местности. В лесу меньше, в болоте ещё меньше. Нужны варианты.
— Включите в приложение. Таблица: тип местности, глубина прорыва, порог отхода.
Тухачевский кивнул. Записал в блокноте.
Собрал рукопись, сложил в портфель. Застегнул, поднялся.
— Михаил Николаевич.
— Да.
— Спасибо, что спорите.
Тухачевский замер. Рука на портфеле, взгляд настороженный. Слова Сергея были неожиданными. Благодарность — от Сталина?
— Я два года молчал, — сказал он тихо. Голос изменился, стал глуше. — Два года делал что говорили. Доклады, анализы, справки. Всё «есть», «понял», «сделаю». Потому что человек, которого вытащили из подвала, не спорит с тем, кто вытащил.
— А теперь?
— А теперь вы позвали на дачу. Не в Кремль, не в наркомат. Вечером, без адъютанта, без протокола. Это значит — не приказ.
— Разговор.
— Разговор. Разговор, в котором можно говорить.
Сергей встал, подошёл к нему.
— Мне не нужен маршал, который говорит «есть». Таких десяток. Мне нужен маршал, который говорит «вы неправы». Который спорит, возражает, думает своей головой.
— Таких?
— Один. Вы.
Тухачевский смотрел на него долго. Глаза ясные, умные, живые. Не глаза человека, которого сломали. Глаза человека, который выжил.
Потом кивнул, коротко, по-военному.
— Неделя на переработку раздела. Приложение с критериями — две недели. К штабной игре будет полный текст.
— Хорошо.
— И ещё. Иссерсон.
Тухачевский помедлил. Лицо стало серьёзнее.
— Он не просто написал текст. Он жил в нём три месяца. Думал, считал, спорил сам с собой. Я приходил к нему в кабинет — он сидит над картой, двигает фишки, бормочет под нос. Проигрывает бои, которых ещё не было.
— Теоретик.
— Больше, чем теоретик. Полковник, который думает как генерал. Который видит войну не как набор правил, а как живой организм. Правила можно выучить. Организм нужно чувствовать.
— И?
— Дайте ему бригаду. Механизированную, танковую — неважно. Пусть проверит на практике то, что написал на бумаге. Теория без практики мертва. Он сам это понимает. Он просил, но я не могу назначать командиров. Это ваше решение.
— Почему он не просит сам?
— Потому что боится. Полковник, который приходит к Сталину и просит бригаду — это наглость. Он не знает, что вы… что вы другой.