Здесь так не будет.
Открыл ящик стола, достал тетрадь. Обычная, общая, в клетку, купленная в канцелярском магазине на Арбате — Поскрёбышев покупал, по три штуки в месяц. В этих тетрадях Сергей вёл записи, не доверяя их ни шифровальщикам, ни машинисткам. Списки, планы, расчёты — его личная бухгалтерия войны, ещё не начавшейся.
Открыл на чистой странице и написал: «17.09.39. Начало операции».
Ниже шёл столбец.
'Проверить по результатам:
— время прохождения приказа (хронометраж Шапошникова)
— потери связи (где, когда, причина, длительность)
— отставание частей от графика (кто, насколько, почему)
— снабжение (обеспеченность боеприпасами, горючим, продовольствием на 3-й, 5-й, 10-й день)
— инциденты с местным населением
— контакты с немецкими войсками на демаркационной линии
— кадровые выводы (отдельный список)'
Закрыл тетрадь, убрал в ящик, запер на ключ. Ключ убрал в карман кителя, рядом с трубкой и фотографией Якова, которую носил с собой после того письма.
Встал, прошёл к окну. Темнота за стеклом плотная, осенняя. Сосны стояли чёрными столбами, неподвижные. Где-то далеко, за лесом, за Москвой, за сотнями километров дорог и полей — полмиллиона человек лежали в палатках, в землянках, в домах, отведённых под постой, и ждали утра. Кто-то спал. Кто-то курил, глядя в темноту. Кто-то писал письмо домой — на всякий случай, хотя говорили, что стрелять не будут.
Сергей знал это чувство. Не из этой жизни, из прошлой. Сирия, две тысячи пятнадцатый. Ночь перед выходом на позицию. Лежишь в палатке, смотришь в брезентовый потолок, слушаешь храп соседа и перебираешь в голове: автомат проверен, магазины снаряжены, рация заряжена, аптечка укомплектована. Всё сделано. И всё равно не спишь, не от страха, от ожидания. Тело знает: завтра всё изменится. И готовится — помимо воли, помимо разума, на уровне мышц и нервов.
Тогда он отвечал за взвод. Сейчас — за полмиллиона.
Отошёл от окна и лёг на диван в кабинете — не раздеваясь, в кителе и сапогах. Привычка сержанта, спать одетым перед выходом. Тело помнило.
Закрыл глаза. Карта под веками — стрелки, рубежи, реки. Через несколько часов красные и синие встретятся на линии, прочерченной карандашом Риббентропа и Молотова четыре недели назад. Два хищника, поделившие добычу.
Часы на стене тикали. Полночь.
Телефон зазвонил резко, оглушительно в тишине. Открыл глаза, посмотрел на аппарат — не взял. Три звонка, четыре, пять — смолкло. Кто-то из аппарата проверял связь, рутина. Или Шапошников хотел доложить, что эшелон номер такой-то прибыл. Или Тимошенко — что артиллерия заняла позиции.
Утром. Всё утром.
Тишина вернулась. Пять с половиной часов до начала.
Глава 6
Семнадцатое
17 сентября 1939 года. Москва, Кремль
В четыре утра Кремль был мёртв. Коридоры пустые, лампы через одну, экономия, в углах тени сливались с полом. Часовые у дверей стояли так неподвижно, что казались частью стен.
Собственные шаги звучали метрономом — гулко, отражаясь от потолка и возвращаясь назад. Сергей не спал. Лежал два часа, задремал на сорок минут, проснулся в три пятнадцать. Мозг уже не отключался — знал: сегодня.
Оперативная комната Генштаба находилась в подвальном этаже, за двумя постами охраны. Низкий потолок, бетонные стены, электрические лампы под жестяными абажурами. Схема на всю стену — от Балтики до Карпат, от Минска до Варшавы. На столе связистов пять аппаратов: три телефона, два телеграфа. Провода змеились по полу, уходили в стены, пробивались сквозь бетон к антеннам на крыше.
Шапошников был уже здесь. У карты, с карандашом, в полной форме, выбритый, свежий — будто спал восемь часов. Борис Михайлович не спал вообще: приехал в одиннадцать вечера и не уходил.
— Обстановка, — сказал Сергей вместо приветствия.
— Части на исходных. Связь с обоими фронтами устойчивая. Украинский доложил готовность в три сорок. Белорусский — в три пятьдесят пять. Авиация на аэродромах, моторы прогреты.
— Погода?
— Белорусское направление — низкая облачность, видимость три километра. Украинское — ясно, десять. Осадков не ожидается.