У его БТ-7 прицел ТОП — хороший, рабочий. Но Чуйко видел немецкий «Цейсс» однажды, на показе трофеев в училище: преподаватель дал посмотреть, и разница была — как между газетной фотографией и видом из окна. Чёткость, светосила, поле зрения. Немецкий наводчик в тех же условиях видел цель раньше, яснее и дальше.
За танками бронетранспортёры. Sd.Kfz.251, полугусеничные. Пехота внутри в касках, с автоматическим оружием. На каждом рация. Мотопехота, посаженная на броню, способная двигаться с танками, спешиваться по команде. Тактическое звено: танк + пехота + связь. То, о чём на лекциях в Саратовском говорили как о «перспективном направлении развития». У немцев это было не перспективой. Строевой единицей.
За бронетранспортёрами грузовики «Опель-Блиц», одинаковые, стандартные, крытые брезентом. Унификацию Чуйко тоже запомнил с лекций: у немцев один тип грузовика на дивизию. У нас зоопарк: ЗИС-5, ГАЗ-АА, трофейные «Форды», польские «Урсусы», подобранные по дороге. Запчасти к одному не подходят к другому. Механик сходит с ума.
Считал, стиснув зубы — ещё в училище вдолбили: смотришь — считай.
Pz.III одиннадцать. На каждом 37-мм пушка, оптика, рация. Ходовая с широкими гусеницами, пыль едва поднимают. Дистанция в колонне ровная, не сбивается.
Sd.Kfz.251 восемь. В каждом отделение пехоты. Автоматическое оружие, похоже на MP-38. Рация на каждом.
Грузовики все «Опель», один тип. Кузов стандартный, брезент одинаковый. Номера одной серии.
Мотоциклов шесть, с колясками, MG на турели. Разведка.
И общее — то, что не ложилось в цифры: порядок. Единообразие. Связь. Двигатели работали ровно. Никто не толкал, не буксовал. Регулировщик на перекрёстке один, жесты чёткие, все понимали с первого раза.
Последний мотоцикл прошёл мимо. На дороге осталась пыль — мелкая, ровная, оседающая медленно, как после хорошо смазанного механизма.
Тишина — немцы ушли.
Вернулся к своему танку. Проценко копался в моторном отсеке — подтягивал что-то, лязгал ключом.
— Видал? — спросил Проценко, не поднимая головы.
— Видал.
— У них каждая коробка — как новая. А у меня третья передача хрустит с Кобрина.
— Почини.
— Починю. Если запчасти подвезут. Которые обещали в Барановичах. Которые не привезли.
Не ответил — залез в башню, сел на сиденье командира. Тесно. Пахнет маслом, порохом, потом — стреляли на марше по мишеням, три дня назад, — железом. Привычный запах. Его танк. Четырнадцать тонн стали, которые он знал на ощупь: каждую заклёпку, каждый болт, каждую трещину в краске.
БТ-7 — хорошая машина. Быстрая, манёвренная, с мощным авиационным М-17Т. На шоссе — шестьдесят километров в час, быстрее большинства. Пушка — сорокапятка, пробивает тридцать миллиметров на пятистах метрах. Хватает против лёгкой бронетехники, против пехоты, против укреплений.
Против «тройки» — вопрос. Лобовая у Pz.III — тридцать миллиметров, по слухам. Сорокапятка возьмёт — но с пятисот, не дальше. А немецкая 37-мм с оптикой «Цейсс» попадёт в БТ с восьмисот. Лобовая БТ — пятнадцать миллиметров. Насквозь.
Расклад простой: немец увидит раньше, попадёт раньше, пробьёт наверняка. БТ — в ответ — должен подойти ближе, а на открытом поле ближе означает — под огнём.
И связь. Двадцать немецких экипажей — единый организм, каждый слышит каждого. Четырнадцать экипажей Чуйко — четырнадцать одиночек, из которых двенадцать не слышат ничего, кроме лязга собственных гусениц.
Снял шлемофон, потёр виски. Жарко в башне, даже в сентябре.
Он не боялся. Немцы — союзники. Пакт подписан, граница поделена, война — далеко, на западе, и скоро закончится. Так говорил политрук роты, так писали в газетах, так считали все вокруг.
Все — кроме, может быть, того человека в Москве, который запретил парад. Чуйко не знал, почему запретили. Кривошеин объявил — без объяснений, приказ сверху. Танкисты не обсуждали: приказ есть приказ. Но без парада — проще. Не нужно маршировать рядом с чужой армией, не нужно улыбаться, не нужно жать руки под камерами. Пришли, приняли, подняли флаг. Работа.
После обеда Кривошеин повёл офицеров в крепость. Через ворота Тереспольские — массивные, кирпичные, со следами пуль и осколков. Внутри — двор, казематы, казармы. Гарнизонная церковь с пробитым куполом. Красный кирпич, толстые стены, бойницы, заросшие мхом рвы. Крепость была старая — начало девятнадцатого века, Николай Первый, — но содержалась: немцы починили то, что повредили при штурме, подмели двор, вывезли мусор.
Шёл за Кривошеиным и смотрел — стены два метра толщиной. Своды кирпичные, выдержат попадание снаряда среднего калибра. Казематы сухие, просторные, с вентиляцией. Хранилища обширные. Арсенал пуст, немцы забрали оружие, но стеллажи стоят, ёмкость на полк.