— Я поговорю с наркомом.
— И ещё. Если каждому бойцу по два пакета и жгут, нужно менять норму укладки вещмешка. Там всё рассчитано по весу и объёму.
— Пересчитайте. Что-то можно убрать?
Хрулёв подумал.
— Противогаз. Семь кило с сумкой. В современной войне химию применяют редко.
— Противогаз оставить. Не знаем, что противник применит. Но посмотрите, что можно облегчить. Неделя на предложения.
— Понял.
Хрулёв вышел. Дверь закрылась тихо.
Сергей остался один. За окном темнело, ноябрьский вечер, ранние сумерки. Холод просачивался сквозь щели, температура в кабинете упала. На столе лежала папка с четырьмя листами: печки, жгуты, ракеты, пакеты. Четыре мелочи из сотни, которые нужно решить до лета сорок первого.
Глава 18
8 ноября 1939 года. Москва, Ближняя дача
Яков приехал без предупреждения.
Власик доложил в половине шестого: «Яков Иосифович у ворот, без звонка, один». Сергей отложил кошкинскую докладную (трансмиссия А-34, четвёртая страница из двенадцати, подчёркнутая красным в трёх местах) и сказал: пусть войдёт.
Шаги в коридоре. Не те, что помнил по прошлому году: тогда Яков ходил тихо, бочком, как человек, привыкший занимать поменьше места. Сейчас шёл ровно, размеренно. Армейский шаг.
Дверь открылась.
Он изменился. Не повзрослел (повзрослел он ещё до Халхин-Гола), а затвердел. Лицо обветренное, скулы резче, загар ещё не сошёл до конца, хотя два месяца в Москве. На левом плече, под гимнастёркой, угадывался бинт: не свежий, старый, привычный, из тех, что носят, пока не заживёт окончательно.
— Здравствуй, — сказал Сергей.
— Здравствуй, отец.
Слово далось ему не легко и не тяжело. Просто далось. Год назад он не мог его произнести; полгода назад написал в письме. Теперь сказал вслух, и оно прозвучало буднично, как должно.
Сели напротив друг друга. Сергей не предложил чаю: Яков не любил чай при разговоре, предпочитал потом, когда главное сказано. Мелочь, которую Сергей запомнил.
— Плечо?
Яков тронул левое, машинально.
— Осколок. Мелкий, вышел сам. Заживает.
— Болит?
— Когда сыро. Терпимо.
Не жаловался и не бравировал. Констатировал, как Лыков на Кубинке: болит, терпимо; работает, нормально.
— Рассказывай.
Яков помолчал. Собирался не с мыслями, а с порядком. Привычка корректировщика: сначала координаты, потом цель, потом результат.
— Батарея отработала нормально. Три месяца без срывов. Сто четырнадцать огневых задач, из них двенадцать по вызову пехоты. Точность: процент попаданий в первом залпе — сорок два. В среднем на корректировку — три минуты.
— Это хорошо или плохо?
— Средне. У лучших батарей — пятьдесят пять процентов. У худших — тридцать. Мы посередине.
Не приукрасил. Мог бы сказать «хорошо», Сергей не проверил бы. Но Яков, вернувшийся с войны, научился той штуке, которой не учат ни в училищах, ни в семье: говорить как есть. Степь, японские танки и сержант Степан Петров сделали то, чего не смогли три года отцовства настоящего Сталина и три года ненастоящего.
— Потери?
— Двое убитых. Наводчик Сергеев и подносчик Авдеев. Сергеев: прямое попадание в орудие, мгновенно. Авдеев: осколок в живот, умер в медсанбате через шесть часов.
Назвал по фамилиям. Не «двое», а Сергеев и Авдеев. Запомнил.
— Раненых пятеро, все вернулись в строй. Я в том числе.
— Когда тебя задело?
— Двенадцатого августа. Контратака на Баин-Цагане. Миномётный обстрел, осколок пробил планшет и застрял в плече. Фельдшер вытащил в окопе, перевязал. Я остался на позиции: уходить было некуда, японцы в двухстах метрах.
Сказал это без нажима. Не «я героически остался», а «уходить было некуда». Разница между хвастовством и правдой именно в этой интонации.
Сергей смотрел на него и видел то, чего не увидел бы Сталин. Настоящий Сталин ценил результат и презирал слабость; для него Яков всегда был разочарованием: мягкий, нерешительный, неудачливый. Попытка самоубийства в двадцать девятом, неудачный первый брак, вечное чувство вины и вечное ожидание одобрения, которое не приходило.
Теперь перед ним сидел другой человек. Не потому что война закалила (штамп, ничего не объясняющий), а потому что на войне Яков впервые оказался в месте, где фамилия ничего не значила. Корректировщик Джугашвили — два слога, четыре буквы на планшете. Наводи, считай, докладывай. Попал — молодец. Промазал — поправь. Всё остальное лишнее.
— Раньше ты бы не спросил про плечо, — сказал Яков. Негромко, без упрёка.
— Раньше я был другим человеком.