Яков посмотрел на него. Быстро, цепко, как смотрят на командира, сказавшего что-то неожиданное.
— Ты и сейчас другой. Все это знают. Молотов, Поскрёбышев, Власик. Они не говорят, но видно. Ты изменился три года назад, и с тех пор ни разу не стал прежним.
Сергей промолчал. Что на это ответишь. Мальчик, которого он отправил на фронт, вернулся и заметил то, что замечали все, но никто не произносил вслух. Яков произнёс, потому что ему нечего терять. Или потому что на войне разучился бояться слов.
— Степан Петров, — сказал Сергей, меняя тему. — Ты писал о нём.
Яков кивнул. Лицо смягчилось на полсекунды, не больше.
— Сержант. Командир расчёта. Из Тамбова, колхозник, образование четыре класса. Самый спокойный человек, которого я встречал.
— Спокойный?
— Когда миномёты накрывали батарею, все ложились. Петров — нет. Стоял у орудия и наводил. Не потому что храбрый. Потому что знал: если ляжет, батарея замолчит, а пехота без прикрытия. Считал быстрее, чем мины летят.
— Он тебя вытащил.
— Двенадцатого. Когда осколок. Я упал, кровь, планшет пробит. Петров подбежал, перевязал, оттащил за бруствер. Спокойно, без суеты, как мешок с песком перекладывал. Потом сказал: «Товарищ лейтенант, вы живой, лежите тихо». И вернулся к орудию.
Помолчал.
— Потом, через неделю, когда уже тихо было, он мне сказал: «Ты нормальный мужик. Кто бы там ни был твой отец».
Фраза повисла в кабинете. Сергей услышал в ней то, что слышал Яков: первую в жизни оценку, не привязанную к фамилии.
— Петров в наградных?
— Не знаю. Должен быть. Комбат обещал представить.
— Проверю. Если не представлен, представлю сам. «За отвагу».
Яков кивнул. Коротко, без благодарности: не за себя просил, за Петрова. Это тоже новое — просить за других, не за себя.
Пауза. За окном темнело. Ноябрь, пять часов, уже сумерки. Сосны стояли чёрные, неподвижные, и казалось, что дача стоит не в получасе езды от Москвы, а где-то далеко, на краю леса, откуда не видно ни огней, ни дорог. Из кухни тянуло чем-то тёплым: прислуга готовила ужин.
— Что дальше? — спросил Сергей.
— Хочу обратно в артиллерию. На фронте понял, что это моё. Не штаб, не тыл. Батарея.
— Академию не хочешь?
— Нет. Теорию я знаю. Мне нужна практика. Ещё год на батарее, потом дивизион.
Год на батарее. Дивизион. Яков думал о карьере не как сын вождя, которому положена генеральская должность к тридцати, а как офицер, знающий своё дело и не торопящийся через ступени.
— Хорошо. Батарея. Где хочешь служить?
— Где пошлют.
Ответ солдата, не сына. Сергей кивнул.
— Галя? — спросил он.
Яков достал из нагрудного кармана фотографию. Маленькую, с загнутыми краями, затёртую: носил с собой. Девочка, два года, в вязаной шапке, серьёзная, темноглазая. Похожа на мать.
— Растёт. Юля говорит, характер мой. Упрямая.
Сергей взял фотографию. Внучка, которую настоящий Сталин видел дважды. Сергей — четырежды, и каждый раз ловил себя на чувстве, которого не ждал: привязанности. Чужая семья, чужая кровь, чужая жизнь, а девочка на фотографии была его. Не по праву рождения, а по тому странному закону, по которому человек, проживший три года в чужом теле, начинает считать чужих детей своими.
— Приеду на этой неделе, — сказал он. — К Гале.
Яков посмотрел на него. Во взгляде мелькнуло то, чего раньше не было: не надежда, а уверенность. Отец сказал «приеду», значит, приедет. Три года без обманов перевесили двадцать лет с ними.
— Она тебя узнаёт. Говорит «деда».
— Говорит?
— С октября. Юля научила.
Сергей положил фотографию на стол, рядом с кошкинской докладной. Трансмиссия А-34 и девочка в вязаной шапке. Две вещи, ради которых стоило не спать.
— Чаю? — спросил он.
— Давай.
Крикнул в коридор, Власик передал на кухню. Через минуту два стакана в подстаканниках, сахарница, сушки. Сели пить молча, спокойно. Как люди, которым не нужно заполнять тишину словами.
Яков держал стакан обеими руками, грел ладони. Привычка с фронта: в степи руки мёрзнут первыми, и горячая кружка не роскошь, а необходимость. Привёз с собой, как привозят акцент.
— Отец.
— Да.
— Спасибо. За то, что отправил.
Он не уточнил куда. На Халхин-Гол. На войну. В место, где фамилия не значила ничего, а человек — всё.
Сергей допил чай. Поставил стакан.
— Не за что. Ты сам всё сделал.
Яков встал. Расправил гимнастёрку, автоматически, строевая привычка. Худой, прямой, с осколочным шрамом под тканью и фотографией дочери в кармане.
— Мне пора. Юля ждёт к ужину.
— Иди. И передай Юле: в воскресенье буду. К обеду.