— Передам.
Козырнул по привычке, не по уставу: дома не козыряют. Поймал себя, усмехнулся. Первая усмешка за весь разговор. Вышел.
Шаги по коридору, ровные, размеренные. Входная дверь. Мотор за окном: Яков приехал на «эмке», казённой, артиллерийского управления. Не на отцовской, на своей.
Сергей вернулся к столу. Кошкинская докладная лежала там же, на четвёртой странице, с красными подчёркиваниями. Трансмиссия, шестерни, допуски. Рядом фотография Гали, забытая на столе. Или оставленная.
Убрал фотографию в верхний ящик, к тетрадям. Рядом с другой, Светланиной, в рамке. Две девочки, два поколения чужой семьи, ставшей его.
Пятьсот девяносто два дня до двадцать второго июня.
Открыл докладную на пятой странице. Кошкин писал о ходовых испытаниях: три тысячи километров пробега, четырнадцать поломок, из них шесть по трансмиссии. Шестерни не выдерживали крутящего момента дизеля. Те самые шестерни, обработанные с точностью до десятых, когда нужны сотые.
Читал, делал пометки. За окном стемнело окончательно. Фонари во дворе горели жёлтым, охрана ходила по дорожке, хрустя гравием. Тихий ноябрьский вечер.
Война была далеко. Пятьсот девяносто два дня — это много. Это танк, доведённый до серии. Это радиозавод, вышедший на мощность. Это тысячи жгутов в карманах гимнастёрок и тысячи печек в окопах.
И мальчик, вернувшийся с войны живым.
Глава 19
Слиток
(Пс: Да правильнее было бы вольные старатели. Но тут больше про промышленную добычу. Я проверил были такие.)
12 ноября 1939 года. Москва, Кремль
Малышев вошёл загорелым до черноты: лицо, шея, руки. Загар не южный, курортный, а степной, выжженный, с белыми морщинами у глаз от постоянного прищура. Пустыня метит так, что не отмоешь до весны. Костюм на нём сидел неловко, как на вешалке. За десять месяцев Кызылкумов Малышев высох. Московский пиджак, подогнанный в январе, теперь висел на плечах.
С собой нёс портфель. Обычный, казённый, коричневый, потёртый по углам. Пахло от него пылью и солёным потом.
— Садитесь.
Малышев сел. Портфель поставил на колени, не на стол.
Сергей помнил его по январской встрече. Тогда, перед экспедицией, Малышев держался скованно. Молодой, тридцать два года, кандидат наук, не привыкший к высоким кабинетам. Говорил быстро, сбивался, краснел. Обещал результат через полгода и, кажется, сам не верил.
Теперь не краснел. И не торопился.
— Привёз?
Малышев расстегнул портфель, достал свёрток из промасленной тряпки, развернул и положил на стол.
Слиток. Небольшой, с ладонь, неровный, с бугристой поверхностью и тусклым жёлтым блеском. Не тот золотой цвет, который в кино. Темнее, грязнее, с сероватым налётом. Необработанный, неаффинированный, прямо из тигля. На боку выцарапано: «Р-7, 10.39, 1».
Рудник-7. Октябрь тридцать девятого. Номер первый.
Сергей взял его в руку. Тяжёлый, непривычно для размера. Килограмм с лишним. Тёплый от портфеля, с шершавой фактурой, похожей на застывшую кашу. Ничего красивого. Кусок металла, ради которого тысячу лет убивали. Ради которого он отправил тридцатидвухлетнего геолога в пустыню.
— Вес?
— Тысяча сто семьдесят граммов. Проба предварительная, около восьмисот. После аффинажа будет девятьсот девяносто девять.
— Это первый?
— Первый из плавки. Руду начали перерабатывать в сентябре, но плавильный цех запустили только в октябре. Первые три недели дробили, промывали, накапливали концентрат. Двенадцатого октября первая плавка.
— Сколько всего за октябрь?
Малышев полез во внутренний карман, достал блокнот. Маленький, в клеёнчатой обложке, распухший от записей, с заложенными карандашом страницами.
— Семнадцать килограммов четыреста двенадцать граммов. Необработанного. После аффинажа примерно четырнадцать килограммов чистого.
— За один месяц.
— За неполный. Двенадцать рабочих дней, если точно. Цех выходил на режим, печь дважды останавливали: футеровка не держала температуру, латали.
— Сколько при полной загрузке?
Малышев перевернул страницу.
— По расчёту: пятьдесят, шестьдесят килограммов в месяц. К весне, если удвоим дробильные мощности и поставим вторую печь, до ста. За год тонна. Может, чуть больше.
Тонна золота в год. Сергей поставил слиток на стол. Тихо, без стука. Золото глушит звук.
В голове уже считал. Не золотом, а тем, во что оно превратится. Тонна это примерно тридцать пять тысяч тройских унций. По текущему курсу, чуть больше миллиона долларов. Немного по масштабам государства. Но это первый год. Одна печь. Неполная загрузка.