Карандаш прочертил по карте две линии, одну с севера, другую с юга. Две руки, сжимающие Западную Украину и Западную Белоруссию.
— Задача: выйти на рубеж рек Западный Буг и Сан. Линия Керзона — конечный рубеж продвижения. Ни метра западнее, это зона интересов Германии по пакту. Заходить туда — провокация.
Тимошенко не возражал. Он знал расклад, знал задачу, знал силы. Для него это было просто: наступление превосходящими силами на противника, который уже разгромлен.
Молчал, слушал. За каждым названием стояли дороги, мосты, перекрёстки. Каждый из них — позиция, которую можно оборудовать или потерять. Львов, Гродно, Брест — названия, которые попадут в сводки. Вопрос лишь в том, в какие именно.
Но сначала их нужно взять. И взять правильно.
— Борис Михайлович, — сказал Сергей, — связь.
Шапошников повернулся к нему. Найдёнов подобрался на стуле.
— Какова схема связи между фронтами и Москвой?
Найдёнов раскрыл папку.
— Проводная связь по существующим линиям Наркомата связи. Бодо и СТ-35. Резервный канал: радио, станции РАТ на штабах фронтов. Доклады дважды в сутки, в шесть утра и в шесть вечера. При необходимости внеочередные.
— Дважды в сутки, — повторил Сергей. — Тимошенко, за сколько времени вы передаёте приказ от штаба фронта до штаба дивизии?
Тимошенко чуть помедлил. Знал ответ и знал, что ответ неудобный.
— Зависит от обстановки. В нормальных условиях два-три часа. На марше, с учётом перебоев связи…
— Сколько?
— Четыре. Может, пять.
— У немцев — тридцать минут. Тухачевский вчера прислал анализ: средний темп продвижения танковых групп в Польше: двадцать пять километров в сутки. Наш плановый пятнадцать. Вся разница в связи.
Тишина — Найдёнов опустил глаза в папку, Тимошенко побагровел — не от стыда, от досады. Но одно дело знать, другое — услышать от Сталина при свидетелях.
— Товарищ Сталин, — начал Найдёнов, — радиостанций на фронты выделено семьдесят процентов от штатной потребности. Исправных из них…
— Шестьдесят процентов. Я читал ваш рапорт.
Найдёнов замолчал.
Встал, подошёл к карте. Провёл пальцем по линии будущего наступления — от Барановичей на запад, через Слоним, к Бресту.
— Слушайте внимательно. Этот поход не война. Поляки разбиты, серьёзного сопротивления не будет. Но именно поэтому я хочу использовать его как проверку. Проверку связи, снабжения, маршевой дисциплины. Всего, что мы три года пытались привести в порядок.
Повернулся к Найдёнову.
— Доклады каждые два часа, не дважды в сутки. Каждые два часа, от каждого штаба армии. Где войска, с какой скоростью двигаются, какие проблемы. Не общие фразы, а конкретика. Дивизия отстала от графика — почему. Связь оборвалась — когда, где, на каком участке. Техника встала — сколько единиц, какие поломки.
— Это потребует удвоения количества радистов, — сказал Найдёнов. Не возражал, констатировал.
— Снимите с тыловых частей. Перебросьте из учебных центров. Мне не нужны радисты в казармах, мне нужны радисты в штабах.
Найдёнов записал. Быстро, мелким почерком, не поднимая головы.
Повернулся к Тимошенко.
— Семён Константинович. Офицер связи в каждую дивизию. Лично ответственный за связь с вышестоящим штабом. Если связь прервалась больше чем на час, офицер связи обязан доложить причину рапортом. Имя, звание, объяснение. Не «перебои на линии», а конкретно: кабель перебит в таком-то квадрате, рация вышла из строя по такой-то причине, радист не обучен работе на такой-то частоте.
Тимошенко слушал, челюсти сжаты — не нравилось. Для Тимошенко это была бюрократия: бумажки вместо боя, рапорты вместо атаки. Он привык решать на местности, а не за столом: личный пример, громкий голос, присутствие командира впереди. Хороший солдат. Средний штабист.
— Товарищ Сталин, — сказал Тимошенко, выбирая слова, — армия справится с задачей. Противник деморализован. Два-три дня, и мы на Буге.
— Я не сомневаюсь, что мы будем на Буге. Я хочу знать, как мы туда дойдём. Каждый километр. Потому что в следующий раз противник будет другой, и если мы не научимся сейчас, научиться будет поздно.