Тимошенко не ответил — кивнул коротко, по-военному. Принял, не понял, но принял. Этого пока хватало.
Шапошников наблюдал молча. Борис Михайлович понимал больше, чем показывал. Старый штабист, прошедший две войны, видел дальше Тимошенко. Он не знал, откуда у «Сталина» такая одержимость связью, но одобрял её. Связь была его собственной больной темой: ещё поручиком, в империалистическую, он видел, как полки теряли друг друга на марше, как батареи били по своим, как приказы опаздывали на сутки. За двадцать лет ничего не изменилось. Только масштаб вырос.
— Далее, — сказал Сергей. — Приказ войскам по поведению на занятых территориях. Борис Михайлович, зачитайте проект.
Шапошников раскрыл вторую папку.
— Пункт первый: мародёрство, грабежи и насилие в отношении местного населения караются трибуналом. Без исключений, вне зависимости от звания. Пункт второй: реквизиция имущества только по письменному ордеру командира дивизии и выше. Пункт третий: обращение с военнопленными в соответствии с Женевской конвенцией. Пункт четвёртый: местные органы власти не разгонять. Контактировать, фиксировать, передавать информацию в штаб. Пункт пятый: пропагандистское обеспечение. Формулировка: «Красная армия пришла, чтобы взять под защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии».
Тимошенко молчал, набычившись. Для него это было лишним: его солдаты не мародёры, его офицеры не бандиты.
— Приказ зачитать перед строем в каждом подразделении до командира роты, — добавил Сергей. — Каждый солдат должен знать: мы входим не как завоеватели. Кто этого не понимает — объяснить. Кто после объяснения не понял — трибунал.
— Есть. — Одно слово, сухое, чёткое.
Шапошников сделал пометку в своей папке, закрыл её, положил карандаш. Посмотрел на Сергея — спокойно, внимательно, как смотрят на командира, которого изучили за три года и всё ещё не до конца поняли.
— Товарищ Сталин, по срокам. Директива будет доведена до штабов фронтов сегодня к двадцати ноль-ноль. Шифровки через час после утверждения. Развёртывание завершим к исходу пятнадцатого. Переход границы утром семнадцатого, как вы определили.
— Время перехода?
— Пять тридцать. Совместно с вручением ноты польскому послу.
Сергей отвернулся к карте. Всё правильно. Всё по плану — плану, уже однажды сбывшемуся. Здесь он повторялся заново, с поправками, доступными лишь человеку, знавшему, чем всё кончилось.
Совещание закончилось в четыре. Тимошенко вышел первым — грузный, быстрый, уже на ходу отдавая приказания адъютанту. Найдёнов — за ним, прижимая к груди папку с записями; в ней теперь лежала задача, от решения которой зависело больше, чем он мог представить. Шапошников задержался. Стоял у карты, заложив руки за спину.
— Борис Михайлович, — сказал Сергей. — Вы хотите что-то сказать.
Помедлил.
— Товарищ Сталин. Я понимаю замысел. Проверка армии в полевых условиях, при минимальном противодействии. Отработка связи и управления. Кадровые выводы по результатам. Всё верно.
— Но?
— Но армия этого не поймёт. Командиры решат, что их проверяют на лояльность, а не на компетентность. Будут бояться. Боязнь — враг инициативы. Тот, кто боится рапорта, не примет решение в поле. Будет ждать приказа сверху, даже если приказ опоздает на сутки.
Посмотрел на Шапошникова. Три года — и старый штабист научился говорить «Сталину» то, что думал, а не то, что хотел услышать «Сталин». Прогресс. Медленный, но настоящий.
— Что предлагаете?
— Сформулировать иначе. Не «проверка» — «учебные задачи». Каждый штаб получает задание: обеспечить связь, обеспечить снабжение, обеспечить темп. Не рапорт о виновных, а доклад о решениях. Не «кто виноват» — «что делать».
Сергей усмехнулся. Почти улыбнулся — мимику он контролировал давно, но иногда что-то проскакивало.
— Борис Михайлович, именно так и сделайте: «учебные задачи». Но результаты — мне на стол, все.
Шапошников козырнул. Двадцать лет при советской власти, а рука всё равно шла к виску. Жест, ставший частью человека, как пенсне или прямая спина.
Зал опустел — стулья отодвинуты, стаканы с недопитым чаем, окурки в пепельнице. Собрал папки, сложил в портфель. Через четыре дня стрелки на этих картах превратятся в колонны на дорогах — живых людей, в шинелях и сапогах, с винтовками и вещмешками, которые пойдут на запад, не зная, зачем. Потому что приказали. Потому что так надо. Потому что кто-то в Кремле решил.
Этим «кем-то» был он. Сержант из двадцать первого века в теле вождя, отправлявшего полмиллиона человек через границу чужого государства. Не в первый раз: Финляндия была неделю назад. Одиннадцать дней, десант, цель ясная. Здесь другое. Территория размером с Францию, двадцать миллионов населения, половина из них не хочет видеть ни поляков, ни русских, чужая земля, чужие дороги, чужие города.