Большая, во всю стену: Европа от Атлантики до Урала. Булавки с цветными головками: красные, синие, жёлтые. Карандашные линии, соединяющие точки. Прибалтика утыкана красным. Польша разделена пополам. Германия — синяя, плотная, без просветов.
Кошкин остановился у порога. В январе тридцать восьмого встретились в Харькове, когда Сталин приехал смотреть А-32 и сказал: «Делай два варианта, с сорокапяткой и с семидесятишестимиллиметровкой». С тех пор Кошкин присылал отчёты, докладывал о ходе работ по почте и телефону. Но сейчас, входя в кабинет снова, чувствовал то же, что и в первый раз. Потому что человек за столом не был похож на того Сталина, которого показывали в кинохронике. Тот улыбался, махал рукой, говорил короткими фразами для стенограмм. Этот молчал, смотрел, слушал и задавал вопросы, на которые нельзя было ответить цифрами из плана.
— Михаил Ильич. Садитесь. Докладная ваша у меня с начала месяца.
Кошкин сел. Положил папку на край стола. Руки легли поверх, ровно, без суеты. Стол между ними чистый, только промокашка, чернильница, стопка бумаг под грузом из малахита. Пахло табаком и чем-то ещё, книжной пылью, старой бумагой, Кремлём.
— Двенадцать страниц я прочитал. Теперь хочу услышать от вас. Своими словами. Что с машиной?
Кошкин заговорил не сразу. Собрался. Не с мыслями, те были готовы ещё в поезде, между Тулой и Москвой. Собрался с честностью. Другой бы начал с достижений: подвеска отработала, пушка стабильна, двигатель надёжнее, чем год назад. Кошкин начал с главного.
— Трансмиссия, товарищ Сталин. Остальное терпимо. Трансмиссия — нет.
Пауза. Сергей ждал. Не кивал, не подбадривал, просто ждал, пока Кошкин договорит.
— Подробнее.
Кошкин открыл папку. Достал первый лист, сводную таблицу испытаний. Бумага шелестела в тишине кабинета. Цифры, написанные от руки мелким почерком: даты, километраж, поломки. Четырнадцать строк, каждая рапорт с полигона, каждая остановившийся танк.
— Три тысячи километров пробега, четырнадцать поломок. Из них шесть: коробка передач. Шестерни выкрашиваются на третьей и четвёртой передачах. Крутящий момент В-2 на двадцать процентов выше, чем у старого М-17, а коробка рассчитана под М-17. Мы усилили, но не хватает точности обработки. Зазоры в зубчатом зацеплении: до пятнадцати сотых миллиметра. Нужно пять-семь сотых.
Он положил палец на строку таблицы. След от карандаша на коже, графит въелся так, что не отмывался.
— Вот здесь, третья передача, двадцать второго октября. Танк шёл по просёлку, нагрузка штатная, скорость сорок километров в час. Механик-водитель Сорокин, опытный, знает машину. Переключился с третьей на четвёртую — хруст, рычаг заклинило. Остановились. Вскрыли коробку — шестерня третьей передачи, зуб сколот. Не изношен, не стёрт. Сколот.
Кошкин поднял голову. Глаза усталые, но взгляд прямой.
— Это значит: сталь хорошая, термообработка нормальная, но геометрия неточная. Зуб цепляет соседний под неправильным углом, напряжение концентрируется в одной точке, и он не выдерживает. Лопается.
— Почему не добиваетесь?
— Станки.
Одно слово. Кошкин произнёс его так, как другие произносят «война» или «смерть». Станки — это не инструмент. Это граница возможного.
— Наши зуборезные дают десятые доли миллиметра. Для танков прошлого поколения этого хватало: БТ-7, Т-26, там момент меньше, нагрузки ниже. Для А-34 нужно пять-семь сотых. Такую точность дают только немецкие станки, «Пфаутер», или шведские, «Хёглунд». У нас на заводе два «Пфаутера», оба работают в три смены. Шестерён хватает на опытные образцы, на испытания. Для серии нужно двенадцать-пятнадцать станков. Или другие, не хуже.
Сергей кивнул. Тевосян уже заказал пять «Пфаутеров» через Берлин и послал запрос «Хёглунду» в Гётеборг. Но заказать и получить — разные глаголы. Немцы тянули с поставками: кредитный договор работал со скрипом, каждый станок проходил три комиссии, и чем ближе к войне, тем длиннее очереди. Шведы ответят через месяц, если ответят. А танки нужны не через месяц. Танки нужны вчера.
— Станки заказаны. Первые придут весной. Может быть, летом. Допустим, к маю у вас будет шесть новых зуборезных. Вопрос другой: что делать до мая?
Кошкин помолчал. Пальцы чуть сжались на картоне папки. Едва заметно, но Сергей увидел.
— Два варианта. Первый: ждать станки, дорабатывать трансмиссию на опытных образцах, в серию осенью сорокового. Второй…
Он замолчал. Не потому, что не знал, что сказать. Потому что знал слишком хорошо.
— Второй, — повторил Сергей.
Кошкин выдохнул. Медленно, через нос. В кабинете было тихо, слышно, как за окном прошёл часовой, шаги, мерные, по брусчатке Ивановской площади.