— Дай, — сказала Галя. Первое слово вечера.
— Разобьёшь.
— Дай.
Голос окреп, готовый перейти в рёв. Светлана посмотрела на отца. Сергей пожал плечами: дай. Она вздохнула, протянула шарик. Галя прижала его к груди обеими руками и отступила под ёлку, в безопасность. Села на пол, скрестив ноги, и стала рассматривать добычу.
— Деда, — сказала оттуда. — Касиво.
— Красиво, — согласился Сергей.
Василий хмыкнул. Яков улыбнулся, коротко, одними глазами.
Сергей смотрел на Якова. Он изменился. Не только загар, не только шрам на плече, который виднелся, когда Яков снимал шинель. Что-то другое. Осанка. Взгляд. Движения уверенные, точные, без лишних жестов.
Раньше Яков двигался иначе: нервно, резко, с вечным вызовом во взгляде. «Я сын Сталина, но я не хочу быть сыном Сталина». Теперь вызова не было. Был человек, который знает себе цену — и которому не нужно её доказывать.
Халхин-Гол. Три месяца в степи, под обстрелом, рядом со смертью. Три месяца, когда никому не было дела, чей он сын. Когда его судили по работе, а не по фамилии. Это что-то сделало с ним. Сделало его взрослым.
— Как доехали? — спросил Сергей.
— Хорошо. Галя всю дорогу спрашивала про ёлку. «Там будет ёлка? А большая? А до потолка? А можно потрогать?»
— До потолка, — подтвердила Светлана.
— Потогать, — сказала Галя из-под ёлки, не отрывая глаз от шарика.
Юля подошла к дивану, села на край. Руки сложила на коленях, спина прямая. Всё ещё гостья. Всё ещё не уверена.
— Юля, — сказал Сергей. — Чай будете? Или сразу к столу?
— Чай. Спасибо. Если можно.
— Можно. Валентина!
Валентина появилась из кухни, молчаливая, немолодая, в белом переднике. Привыкла к странностям этого дома: хозяин не пьёт, гостей не зовёт, праздники отмечает тихо. Но сегодня был Новый год. Сегодня были гости. Сегодня пахло ёлкой и мандаринами.
— Чай для Юлии Исааковны. И для всех. И мандарины, если остались.
— Остались, — сказала Валентина. — Много.
Ужинали в восемь.
Стол накрыли в столовой, не в гостиной: там ёлка занимала полкомнаты. Скатерть белая, крахмальная, с вышитыми вензелями — откуда она взялась, Сергей не знал, но Валентина достала её из какого-то сундука, выгладила и постелила.
Курица, картошка, винегрет, селёдка под шубой, пироги с капустой и с яблоками. Шампанское Сергей поставил, но не открывал, ждал полуночи.
Ели негромко, по-домашнему. Без тостов, без официоза. Просто семья за столом.
Светлана рассказывала про школу. Учительница литературы задала сочинение «Мой герой». Она написала про Чкалова, получила четвёрку.
— Почему четыре? — спросил Сергей.
— Ошибка в слове «аэродром». Два «э».
— Аэродром через одно.
— Я знаю. Теперь знаю.
— А про что написала? — спросил Яков.
Светлана оживилась. Отложила вилку, заговорила быстрее.
— Про перелёт через полюс. Как они летели без сна трое суток, как отказывали приборы, как радиосвязь пропадала над льдами. Как штурман Беляков считал курс на логарифмической линейке, когда компас сошёл с ума. Как Чкалов сажал машину в Ванкувере почти без горючего, на последних каплях.
— Ты это всё в книге прочитала?
— В библиотеке нашла стенограмму его выступления перед рабочими. Он говорил: «Мы не герои, мы лётчики. Героями нас сделали вы».
— Хорошая фраза, — сказал Василий.
— Я её в конце поставила. Учительница подчеркнула красным и написала: «Скромность украшает героя». Но четвёрку всё равно поставила. Из-за «аэродрома».
Василий ел сосредоточенно, по-курсантски: быстро, чисто, не оставляя на тарелке ничего. Привычка, которую вбивают с первого дня: ешь быстро, неизвестно, когда дадут ещё. Не капризничай, не выбирай. Что дали — то и ешь.
— Как школа? — спросил Сергей.
— Нормально. Летаем. — Пауза. — На Ут-2 перевели. Пилотаж.
— Нравится?
Василий поднял голову. Посмотрел на отца — долгим, оценивающим взглядом. Раньше отец не спрашивал, нравится ли. Раньше спрашивал: «Как успеваемость? Какие оценки? Замечания есть?» Раньше его интересовали цифры, а не чувства.
— Нравится, — сказал Василий. Коротко, но честно. И добавил, уже тише: — Первый раз, когда сам на штопор пошёл и сам вывел, понял: вот оно. Вот зачем.
— Штопор — это страшно? — спросила Светлана.
— Первый раз — да. Земля вращается, небо вращается, внутри всё сжимается. Не понимаешь, где верх, где низ. Инструктор орёт в переговорник, а ты не слышишь, потому что кровь в ушах.
— И как выходить?
— Ручку от себя, педаль против вращения, ждать. Машина сама выровняется, если дать ей время. Главное — не дёргать. Не паниковать. Довериться машине.