— Значит, будем воевать на том, что есть.
— На том, что есть. На «ишаках» и «чайках». Против «мессеров» и «юнкерсов».
Сергей взял карандаш со стола, повертел в пальцах.
— Это всё цифры. Я спрашиваю о другом. Если завтра война, эти четыре тысячи машин могут воевать?
Смушкевич помолчал. Чкалов стоял рядом, скрестив руки на груди.
— Машины могут, — сказал Смушкевич наконец. — Люди не все.
— Объясните.
— Лётчиков хватает. Даже с избытком. Но налёт маленький. Средний лётчик строевой части налетал за год шестьдесят-семьдесят часов. Немецкий двести-двести пятьдесят.
— Почему?
— Бензин. Моторесурс. Аварийность. Каждый лишний час в воздухе, это риск потерять машину и лётчика. Командиры полков берегут матчасть, потому что за разбитую машину отвечают головой. Лётчики сидят на земле, потому что летать не на чем.
Чкалов шагнул вперёд.
— И ещё кое-что. Учат летать, а не воевать. Пилотаж, навигация, бомбометание по площадям. Воздушный бой два часа в программе. Стрельба по конусу раз в месяц, если погода. Я видел выпускников, которые ни разу не стреляли по движущейся цели.
— Так везде, — возразил Смушкевич. — Не только у нас.
— Не везде. В Испании немцы отрабатывали связку ведущий-ведомый по три раза в день. У них каждый второй налёт учебный бой. Мы это видели, докладывали. И что изменилось?
Смушкевич не ответил.
Сергей положил карандаш на стол.
— Молодой человек у стены. Как звать?
Лейтенант вздрогнул. Шагнул вперёд, вытянулся.
— Младший лейтенант Фадеев, товарищ Сталин. Инструктор Качинской школы.
— Давно летаете?
— Три года, товарищ Сталин. Полтора инструктором.
— Сколько налёт?
— Четыреста двенадцать часов.
Неплохо. Для инструктора даже хорошо.
— Воздушный бой когда последний раз?
Фадеев замялся.
— Учебный, товарищ Сталин. В октябре. С курсантом.
— Сколько длился?
— Три минуты. По программе больше не положено.
Сергей повернулся к Смушкевичу.
— Три минуты. А реальный бой длится сколько?
— Сколько угодно, — ответил Чкалов вместо него. — В Испании бывало по полчаса. Пока горючее не кончится или патроны.
— Фадеев. Вас учили работать в паре?
— Так точно. Ведущий-ведомый, взаимное прикрытие.
— На практике отрабатывали?
Пауза. Фадеев опустил глаза.
— Теоретически, товарищ Сталин. На доске. В воздухе летаем звеньями по три.
— Покажите.
Фадеев не понял.
— Покажите на пальцах. Как атакуете.
Фадеев поднял руки. Растопырил пальцы, изображая самолёты.
— Звено три машины. Ведущий впереди, два ведомых сзади, уступом. При обнаружении противника ведущий атакует, ведомые прикрывают фланги.
— Кто стреляет?
— Ведущий, товарищ Сталин.
— А ведомые?
— Ведомые прикрывают.
— Как?
Фадеев замялся. Руки с растопыренными пальцами повисли в воздухе.
— Контролируют обстановку. Если появится второй противник…
— Если не появится?
— Тогда… ждут, товарищ Сталин.
Чкалов шагнул вперёд.
— Я покажу, как у немцев.
Он поднял два пальца.
— Пара. Ведущий и ведомый. Ведущий атакует, ведомый прикрывает хвост. Только хвост, ничего больше. Его задача одна: никого не пустить в хвост ведущему. Пока ведущий стреляет, ведомый смотрит назад.
Пальцы двинулись, показывая маневр.
— Ведущий сбил или промазал, выходит из атаки. Ведомый следом. Не отрывается, держит дистанцию. Ведущий разворачивается на вторую атаку. Ведомый опять сзади.
— А если атакуют ведомого?
— Ведущий бросает цель и помогает. Пара важнее победы. Потерял ведомого, потерял глаза. Без глаз сам станешь целью.
Фадеев смотрел на его руки, как заворожённый.
— Нас учили иначе, — сказал он тихо.
— Знаю. Поэтому вас будут переучивать.
Сергей посмотрел на Смушкевича.
— Почему по три?
— По уставу, товарищ Сталин. Звено три машины.
— Устав писали в тридцатом году. Тогда так летали все. Немцы тоже. Потом они изменили, мы нет.
— Почему?
— Потому что менять устав, это комиссия, согласования, испытания. Год, полтора. А война не ждёт.
— Измените без комиссии.
Смушкевич поднял брови.
— Товарищ Сталин, устав утверждает наркомат…
— Наркомат утвердит то, что вы напишете. Подготовьте проект. Пара вместо тройки, ведущий-ведомый, всё как Чкалов показал. Срок месяц.