— Эх, выгоняешь ты друга на улицу! — Моя судьба растрогала меня.
— Ну, ну, не преувеличивай! Как-нибудь устроишься, — отвечал он, полный уверенности в моих силах.
Я мрачно наблюдал за тем, как Леокадия распределяла свиные котлеты, и следил, чтобы мне не досталась какая похуже. Предосторожность была нелишней, поскольку недавно я обедал здесь с Ирой, а теперь внезапно выяснилось, что намерен жениться на другой.
— Если бы вы ее только видели! Она прекрасна, как… — я применил поэтическое сравнение, касающееся цветка магнолии, которое было принято всеми без энтузиазма. Вероятно, никто из них никогда не видел деревьев в цвету!
Тут вошел Тадеуш, молодой офицер, и галантно пристукнул каблуками.
— Товарищ полковник! — гаркнул он. — Номер готов…
— Садись, мы уже первое съели, — ответил я за Леона. — И перестань валять дурака, здесь частная квартира, а не редакция. А ваша газета мне в зубах навязла…
— Вот это уже что-то новое, — он попробовал улыбнуться.
И хуже всего было то, что он воспринял мои слова всерьез и начал убеждать меня в их несправедливости.
— Я выезжаю из комнаты, — пробормотал я удрученный, со ртом, набитым котлетой. Она была чуть-чуть подгоревшая, причиной чему, я считал, было волнение Леокадии, столь же умелой в хозяйстве, как и в редакции. — Выезжаю под эстакаду моста Понятовского! — пожаловался я.
Тадеуш посмотрел, удивленный, на меня, потом на Леона, который как-то сгорбился, делая вид, что занят исключительно едой.
— Послушай! — Тадеуш тут же нашел выход. Он пригладил свою слегка волнистую белесую шевелюру и напыжился. Росту он был невысокого и поэтому любил придавать себе значительность зычным голосом. — Слушай-ка, — на сей раз он произнес это совершенно спокойно. — Можешь поселиться у меня, если тебя выбросят!
— Ну, ну, пусть попробуют. Не осмелятся, хотя комната и ведомственная. Запру двери или перестреляю их всех, — огрызнулся я, забыв, что у меня нет оружия.
Впрочем, Леона можно было пугать смело: предполагаю, что он в жизни не выстрелил. Я взглянул на него. Согнувшийся, с головой, ушедшей в туловище, с плечами, выгнутыми, как обручи на бочке, в очках, сползающих с носа, он напоминал марабу — диковинную птицу-хищника из Индии.
Никого и никогда я столь страстно не ненавидел, как Леона в эту минуту. Да и как я мог относиться к нему иначе, если он расстраивал все мои планы. Я уж работал в «Литературных новостях», и ничто не мешало моей женитьбе, вот только квартиры не было…
Я поднялся от стола, так как еда мне вдруг опостылела, и, отставив тарелку с недоеденной котлетой и не ожидая компота, вышел из комнаты. Я, конечно, навлекал на себя гнев Леокадии, но меня это мало волновало, хотя она в редакции была лицом далеко не последним. Уже будучи на пороге, оглянувшись, я произнес шепотом:
— До встречи!
Мертвого бы и того тронула мука, заключенная в моем голосе, те же — за столом — не отозвались и словом.