Все это моментально вспомнилось. Он быстро вскочил на ноги.
И вдруг рядом с собой услышал незнакомый, низкий, грудной голос. Голос как будто бы близкий, но вместе с тем приглушенный и усталый, похожий на тяжелый шепот старого человека:
— Стой! Не шевелиться!
Впервые по его телу пробежала дрожь. Стремительно обернулся: в пяти, может быть, шести шагах от себя увидел он на срубленном дереве дуло автомата.
Никогда в жизни ни одна вещь не казалась ему такой отвратительной, как это серое дуло в своей дырявой оправе. Состояние растерянности у Обидовича продолжалось не более секунды. Хорошо тренированный инстинкт самозащиты среагировал моментально. Обидович упал, чтобы откатиться на несколько метров в сторону и скрыться за поворотом. Но две пули из автомата, скользнувшие по листьям, прижали его к земле.
Было бы явным безумием в этих условиях отважиться на какое-либо движение. Он представил себе свою спину, изрешеченную свинцом, и всякое желание бежать у него пропало.
Он лежал, распластавшись на животе, безоружный и ошеломленный, и от бешенства кусал себе пальцы… Конец! Через минуту к нему подойдет пограничник и поведет на заставу. Он потрогал спрятанную на груди стеклянную ампулу. Однако одеревеневшие пальцы не хотели слушаться. Нет… еще не сейчас… Ему говорили: «…в последнюю минуту». Он никак не мог примириться с мыслью, что это была последняя минута его жизни. Нет, он погибнет иначе. Когда пограничник подойдет, он бросится на него и даст свой последний бой. Да, время еще есть. Однако секунды уплывали, а пограничник не подходил. А как только Обидович осмелился поднять немного голову, послышался все тот же грудной, приглушенный, повелительный голос:
— Лежать! Не шевелиться!
Кто был этот человек? Вряд ли здесь мог очутиться третий пограничник. Вероятнее всего, это тот самый «ян» незаметно подкрался к нему и застал его врасплох… Но этот голос, это странное поведение…
Обидович лежал, прижавшись к земле, а в его голове лихорадочно проносились самые нелепые мысли. Сначала он решил, что пограничник хочет ликвидировать его на месте, но сразу же отбросил эту мысль. Если бы он хотел это сделать, то сделал бы давно. И вообще у них так не заведено. Они охотнее берут живьем.
Потом он подумал, что, наверное, пограничник ждет еще кого-нибудь, а может быть, ему просто нельзя покидать этот пост. Нет, все это ерунда. Здесь, должно быть, что-то другое. Возможно, у них какой-то новый метод — очень простой, но пока неизвестный Обидовичу.
По его телу второй раз пробежала дрожь.
Не может быть, чтобы он так глупо погиб! Он не хотел, не мог в это поверить. Он родился под счастливой звездой. Его ждет великолепное будущее. Такого мнения были о нем полковник Фабиан и доктор Липинский — люди, которым полностью доверяла великая атлантическая держава и которые считались специалистами в этих делах. Во время последней встречи во Франкфурте доктор Липинский в дружеской, интимной беседе дал ему ясно понять: «Вы будете играть ведущую роль в будущей организации свободного мира…» А полковник Фабиан на банкете в казино в Аугсбурге, вспоминая о его успехах, сердечно пожал ему при всех руку и сказал: «У вас есть все данные, чтобы стать современным героем Запада. Я вижу в вас польского Лоуренса…»
Обидович смотрел то на темную, сплошную стену папоротника, то на высокие сосны, как бы удивляясь их спокойствию. Он слышал стук дятла, посвистывание скворцов, и ему казалось, что он поддался какому-то ужасному обману, что не было никакой стрельбы и что около него нет никакого пограничника. Он поднял голову, но сейчас же поспешно опустил ее. Нет, это не обман. Отвратительное, в дырчатом кожухе дуло автомата все еще глядит из-за дерева.
Такое унижение! Какой-то щенок держит его на мушке, а драгоценные минуты бегут неумолимо. Он возненавидел себя за этот страх, который прижал его к земле и заставляет лежать…
«Вы феномен воли…» Он видит выпуклые глаза Липинского, которые с восхищением смотрят на него из-под роговых очков. Это правда. Он всегда находил выход из любой ситуации. Семь раз пересекал границу. Семь раз обманывал этих «янов» в зеленых фуражках. Правда и то, что он никогда не лежал еще, распластавшись на земле, как жаба, и никогда не видел нацеленного в лоб автомата.