Он схватил автомат и в отчаянии бросился в сосновый лес, на запад.
На повороте шоссе до него донесся шум моторов. Обидовичу показалось, что слышен и лай собак. Он кинулся в другую сторону, но в просеке на расстоянии менее полукилометра увидел цепь зеленых мундиров…
Поздно, теперь слишком поздно! Слезы бессилия, обиды и злобы навернулись на глаза. В отчаянии он повернул назад. Труп неподвижно лежавшего пограничника снова привел его в бешенство: «Коварная собака! До безрассудства упрямая, какая-то нечеловечески преданная… Верная до самого конца…»
В приступе ненависти он начал топтать и избивать окровавленное тело.
«Из-за этого «яна»… из-за этого деревенского «яна» гибнет польский Лоуренс!»
А когда, наклонившись к земле, он нажал на спуск автомата, чтобы покончить с собой, боек возвратился на место мягко и бесшумно: в автомате не было ни одного патрона. Он зарыдал от унижения и бросился в заросли.
Когда его вытащили оттуда, он был уже мертв. При нем обнаружили все необходимое, кроме маленькой стеклянной ампулы…
Перевод В. Светлова.
Тадеуш Новак
ПИСЬМО
С той поры запах клевера напоминал мне о свадьбе. Я выгребал его из сарая охапками, засохшие головки еще источали мед и молоко. Охапки клевера я бросал лошадям, а потом еще подсыпал им сечки с овсом, несколько початков кукурузы и пару горстей нарубленной свеклы. Я хотел, чтобы к весне лошади мои лоснились. Весной должна была быть наша свадьба.
Когда я выгребал из сарая клевер, мне казалось, что вот-вот я докопаюсь до скрытых где-то в глубине музыкантов. Стоило из клевера вывалиться яблоку-падалице, а мне уже слышались звуки контрабаса и скрипки. Я был уверен, что музыканты приходят на свадьбы, выбираясь из-под высохшего клевера. Но из клевера не отзывался даже сверчок.
В конюшне я подходил к годовалому жеребенку и, почесывая у него за ухом, шептал: «А знаешь ли ты, балбес, что я женюсь? Не тряси головой, откуда тебе это знать? Молокосос ты, молоком еще пахнешь».
Об этом же я говорил и с собакой. Она махала хвостом и лизала мне руку. Скоро почти вся живность в доме знала о моей женитьбе.
Только мать ничего не знала. Я не раз подходил к ней, чтобы заговорить об этом, но, взглянув ей в глаза, проходил мимо: в сени, в чулан, в комнату. Мать ждала письма от отца. С самого сочельника он не давал о себе знать. Матери казалось, что письмо это уже в пути — может, в каком-нибудь уездном городишке, а может, даже и в Кракове. Мне не хотелось нарушать ее далекие радужные надежды. Я вместе с ней ждал письма. Все чаще сидел с ней у окна и гнал, гнал за лесом почтовых лошадей в хлопьях пота и снега.
Только в марте пришел к нам почтальон. На радостях я угостил его стаканчиком отцовского рома. Мать нетерпеливо разорвала конверт. Ничего не случилось. Отец был здоров. Он только перешел с завода на бойню. Работа у него теперь была легче и выгоднее. Обещал осенью вернуться к нам.
И снова мать надела бусы, праздничную шаль, красные сапожки и села у окна. Штопала, пряла льняную кудель. Пела. Я подошел к ней. Погладил ее по голове. Она прижалась ко мне.
— Мама.
— Разве я не говорила, что отец приедет? Я так боялась, не случилось ли с ним чего. Мне все снилось, что под гору с усадьбы катился высокий воз с сеном, притянутым жердиной. Вдруг сено загорелось сзади. А воз с пригорка катится прямо на хлев. Отец хочет соскочить с горящего воза, но зацепляется ногой за жердь. Падает в горящее сено. Кричит. Я до сих пор слышу его крик. Кони перепугались, понесли. Тут я проснулась. Теперь-то ясно, что сон был к счастью. Это отец спешит к нам. Домой.
— Мама.
— Знаешь, сынок, когда отец приедет, мы купим то поле за старой мельницей. Ты уже большой, небось за девушками бегаешь. Ладно, не отпирайся. Я видела тебя у костела. Глаза пялил вовсю. Так вот, когда мы купим поле за мельницей, мы с отцом останемся в нашей развалюхе, а тебе поставим каменный дом под шифером. И девушку тебе подыщем, какая приглянется.
— Спасибо, мама. Ты добрая. Но я не хочу вашей девушки, мне уже давно одна приглянулась. Она живет в той деревне, за рекой. Если хочешь, я привезу ее к нам в воскресенье. Увидишь, она тебе понравится. Она не такая, как все. Правда, мама, совсем не такая.
— Из той деревни, говоришь? Но оттуда еще никто из наших не брал жену. Это чужое племя. Дикое. На свадьбы они приходят с ножами. На ярмарках дерутся насмерть. Рубятся топорами из-за всякого пустяка. Не ходи туда. Еще покалечат тебя. Могут даже убить.