Я протер глаза. Вокруг звезды, казалось, мелом очерчен круг. За этим кругом стояли мои сверстники, одетые в военную форму. Вот они вытягивают из ножен штыки, надевают их на ружья. Бегут. Вонзили штыки в звезду. Звезда все темнеет и темнеет. Это уже не звезда, это стрелковая цепь движется по небу, это парни из той деревни, одетые в солдатские мундиры.
Парни падают за меловой круг. На небе, тут же над горизонтом, загорается вторая звезда. Она тоже вписана в меловой круг. Мои сверстники уже бегут в ее сторону, колют ее штыками. Звезда темнеет, разрастается в стрелковую цепь. Когда заблестела третья звезда, из-под нее выехала конница. Она неслась галопом, выстраиваясь полукругом. Ее вел тот самый всадник, который прошлой осенью дал мне деревянный лук. Над головой его голубела сабля. Горизонт был заляпан фиолетовыми мазками. Конница въехала в меловой круг. В звезду. Всадники приподнялись в седлах. Вдоль конских грив вытянулись сабли. Золотой песок, меловая пыль, конское ржанье и засохшие листья посыпались вниз… Это на сад опустилась запоздалая стая ворон.
Я закричал. Стал бросать в них смерзшимся снегом. Вороны улетели. Над садом в желтой листве стояла вечерняя звезда. Ах, это та самая звезда, под которой каждый год зеленели луга, первыми листочками трепетали березы.
Я начал собирать разбросанную по саду солому. Охапками сносил ее к сараю. Около будки вертелся пес. Лаял. Я подошел к нему и через плетень погладил его по треугольному лбу. Он взглянул на меня. В его зрачках зеленели калиновые листочки.
В апреле, когда с вечерней звезды падают зеленые листья, приехали к нам Магдуся и вдова. Я привез их на соседской бричке. Магдуся и вдова были одеты празднично, почти как на свадьбу. На мне по этому случаю был отцовский суконный костюм. Когда мы переправлялись на пароме через реку, перевозчики, заметив, что каждая пряжка на упряжи отполирована до блеска, поздравляли нас, как молодоженов. Я принимал их поздравления, краснея до ушей. Угощал их махоркой. Когда мы съезжали с парома, перевозчики пели песню о рутовом венке.
На крыльце стояла мать. Я выскочил из брички. Помог сойти вдове и Магдусе. Мать подошла к нам, расцеловалась со вдовой. Магдуся поцеловала маме руку. Через минуту они, смеясь, шли втроем через палисадник к дому. Держа за поводья разгоряченных лошадей, я видел, как мама отстала на шаг. Я улыбнулся. Не забыла о ласочке на плече моей девушки! Когда все поднимались на крыльцо, мама обернулась и кивнула мне головой. От радости я расцеловал лошадей в морды.
До поздней ночи сидели мы в горнице. Договорились, что оглашение сделаем, когда приедет отец. Мне не терпелось объявить это теперь же, но вдова хотела, чтобы мой отец поцеловал ее дочь прежде, чем назовет ее снохой.
Приближалось время отъезда. Мать вынула из сундука три нитки бус и подарила Магдусе.
— Это тебе, дочка. Самая большая нитка — Павлик твой. Средняя — ты сама. Самая маленькая — ваш сынок.
Обратно мы ехали через всю деревню, белую от цветущих деревьев. Казалось мне, что меж деревьев то и дело вспыхивают лампадки, что кто-то склоняется над ними со словами: «…ваш сынок…» Из поднявшихся хлебов на дорогу выбегали перепелки и вспархивали, испуганные. Лошадей, дорогу, хлеба осыпали их перья. На этих перьях будет спать наш сынок. Когда мы плыли на пароме, по воде резвились рыбы. Он будет говорить «мама», «папа», рыбонька наша, наш сынок… Я еще крепче обнял сидящую рядом со мной Магдусю.
На следующий день я написал отцу. Вернее, записывал, что мне диктовала мать. Я хотел написать сам, но быстро понял, что каждое второе слово в письме будет «Магдуся».
Отправил письмо и совсем успокоился. Перестал чуть что драть за уши пса, не дергал за хвост кота, не кидался камнями в птиц на деревьях. Но теперь я каждое утро бросал в разбитую вазочку горошину. Я подсчитал, что ответ от отца придет, когда в вазочке будет сто горошин.
Вначале я не заглядывал в вазочку. И так помнил, сколько там горошин. Но, когда дно ее стало от них совсем белым, мне показалось, что я ошибся. С тех пор я забирался с вазочкой в сарай и здесь, тайком от матери, еще раз пересчитывал горошины. Когда до сотни оставалось уже совсем немного, я стал пересчитывать их по нескольку раз. Я даже нарочно обманывал себя: внушал себе, что утром забыл бросить горошину. В полдень, когда мать уходила доить коров, я бросал еще одну горошину. Через две недели в вазочке было ровно сто горошин. Но письмо не приходило. Я ждал несколько дней. Письмо не приходило. Я забеспокоился, что все испортил, бросая в вазочку по две горошины в день, и решил это исправить. Теперь каждое утро я доставал по одной горошине. Письмо не приходило. Я начал вынимать по три, по четыре горошинки в день. Вскоре вазочка была пуста. Письмо не приходило. Я схватил вазочку, выбежал с ней во двор, закинул ее в крапиву. Письмо не приходило.