— Ничего я не думаю. Впрочем… Не хотел говорить, да ладно, скажу. Мы напали на след. Наш сотрудник видел одну, вроде бы та самая.
— Где видел? Когда?
— В клубе вокзала. Возле нее один тип крутился. Известное дело, альфонс. На примете у нас.
— А сейчас? Где она сейчас может быть?
— Это было вчера пополудни, а потом потеряли след. Ищут. Простите…
Он поднял телефонную трубку и углубился в длинный разговор: кто-то убеждал милицию разобраться в делах какого-то склада; Плотникувне слышно было громкое стрекотанье в трубке.
Большего она не добилась. Послушав совета, решила поехать в Щавно, чтоб убить время, но у вокзала не выдержала, сошла с трамвая и, горя жаждой деятельности, направилась к клубу.
Несмотря на дневное время, в зальце громко жужжали лампы дневного света, придавая лицам мертвенный, синеватый оттенок. Газеты она не взяла, а стала пристально рассматривать лица: бледное, обрюзглое — инвалида-железнодорожника, который выдавал книжки и шахматы, сонные лица пассажиров, живые мордашки школьников, явно боровшихся с искушением набедокурить.
Она сидела там долго; то и дело кто-нибудь вставал и сомнамбулически покидал клуб, словно бы внезапно открыв для себя некий вожделенный смысл. Снаружи, на путях громыхали маневровые составы. Клуб, обитель синеватой тишины и застоя в окружающем мире движения и перемен, показался Плотникувне сонной пещерой, где все дышит метафизикой. Может быть, преддверие ада, а может, рая: издевательское шипенье ламп, погруженные в ожидание люди, которые вдруг вскакивают, повинуясь им одним ведомому приказу. Она даже ущипнула себя, дабы убедиться, что это не продолжение ночных ее видений.
— Разве упомнишь, сюда столько девиц и парней ходит, — уклонялся от разговора цербер-инвалид. — Может, и была такая. Лагода, говорите? Да, что-то вроде этого, но головой поручиться не могу. А вы откуда будете, не из исправительной ли колонии? — резко перешел он в контратаку. — Вчера уж были тут, спугнули кавалеров. Мне-то что, лишь бы тихо сидели, не курили, журналов не рвали, я каждого обязан впустить, клуб как-никак!
Перед уходом она еще раз окинула взглядом зал. Стайка школьниц осадила столик: тихонько чирикая, девушки весело стреляли глазками в сторону парней. Знакомый, близкий ее душе шумок принес облегчение. «Эти верны себе, — с теплотой подумала она. — Беспечные, кокетливые, они, верно, и в преддверии ада флиртовали бы, даже настоящий Цербер вызвал бы у них смех. Ничего я больше не добьюсь, поеду-ка в Щавно». С мрачного вокзала она вышла легкой походкой отдыхающего человека. Резкая смена настроений, столь ей свойственная, обычно раздражает, а ведь в этом, пожалуй, счастье, — наслаждалась она, ощущая необъяснимый прилив доброй надежды. Вопреки утреннему намерению в школу она решила не телеграфировать. «Я сделала все, что могла. Теперь надо ждать, пусть и они там обождут».
Антоська отыскалась, вернее Антоську нашли в среду к вечеру. В номер Плотникувны девушку привел милиционер с черным ремешком под подбородком. Потребовал расписаться в служебной тетради, словно посылку вручал.
— Антоська, Антоська, девочка моя, — расплакалась Плотникувна, обнимая девушку, — как ты могла, ну скажи, как могла?
Держа Антоську в объятиях, она чувствовала в ее теле и ожесточение, и решимость молчать, и безмерную гордыню, но при этом не сомневалась, что скрытое облегчение тоже трепещет в ней, и потому жаждала поскорей остаться с девочкой наедине. А милиционер тем временем расхвастался вовсю:
— Они у нас все на виду, пижоны эти. В понедельник сотрудник наш заприметил, что в клубе на вокзале новое лицо появилось, эта вот, значит, молодая гражданочка, а тот жеребец лягушастый, извините, значит, Красавец Вальдек… — спешно поправился он, увидев, как вздрогнула учительница, — уж тут как тут и разговор с ней заводит.
— Скажи, Антоська, скажи, зачем?.. — шептала Плотникувна, не выпуская девочку из объятий, радуясь ее теплу, хотя, возможно, то была и лихорадка.
— А потом уж донесли, что Красавец Вальдек снова в клубе, а девицы след простыл. Упорхнула.
Плотникувна почувствовала, как хрупкое тело Антоськи напряглось, словно протестуя. Обе молчали, ожидая, пока останутся наедине.
— Уж мы их всех, сутенеров этих, за ушко да на солнышко. Надо только порыскать как следует. Еще один девчонку ночевать сманивал. Что он тебе посулил, трепач этакий?
— Очень вам благодарна. Я и не предполагала, что милиция так четко… Видите, как она устала, — заговорила Алиса скороговоркой, удивляясь и темпу и тону собственной речи. Благодетель оказался настырным, как дать ему понять, чтобы он ушел, и при этом не обидеть? Они ведь и вправду превосходно провели операцию. — Я утром специально приду в отделение поблагодарить, — она смотрит на дверь, стараясь внушить милиционеру намерение уйти. Алиса Плотникувна верит в телепатию, а гипнотическое воздействие неоднократно практиковала с кафедры, трезво его оценивая; результаты бывали разные, нередко весьма жалкие. На этот раз, однако, страж порядка, кажется, поддался чужой воле. Он встал наконец, лихо щелкнул каблуками. С Антоськой попрощался с многозначительной улыбкой, видно, и ему она приглянулась: статная, созревшая, и эти ее глаза, к которым Алиса часто присматривалась с кафедры. Глаза Антоськи — серые, большие, влажные, вечно удивленные — ее несчастье.