— Еле на ногах держишься, — начала Плотникувна, когда они остались одни. Непринужденный, деловитый тон, пожалуй, более всего подходит в этой сложной ситуации. Никаких серьезных замечаний. Никаких менторских ноток. А сердечности, к счастью, занимать не приходится.
— Ужинать не пойдем. У меня печенье есть, яблоки. Хочешь? Я принесу тебе снизу лимонада, а ты умойся и спать, быстро спать! — Антоська как манекен, позволяет делать с собой все, что угодно, даже взгляд не отводит, тупо уставилась в одну точку и молчит.
— На что ты надеялась, девочка? — спрашивает Плотникувна, когда обе они уже лежат в постелях; она гасит верхний свет и в полумраке ждет ответа. — Почему убежала, ни слова никому не сказав?
Ей пришлось три раза повторить свой вопрос.
— Не хочу, чтоб меня выгнали. Уж лучше сама… — прошептала Антоська. — Я работу искала.
— Но почему именно здесь? На краю света? Или ты знаешь тут кого-нибудь?
— Нет. Прочитала объявление в газете. Приехала и…
Не спрашивать, главное — удержаться от вопроса, что значит это внезапно оборванное «и». Какие испытания и падения оставили в ней след, что скрывается за этим низким, наморщенным сейчас, упрямым лбом? Что он ей сделал? Чего хотел? Красавец Вальдек. Как она должна была это пережить? В воображении учительницы назойливой чередой теснятся персонажи последних сорока восьми часов. Снова Бетти Буп, пляшущая на волосатой груди. Дерзкий Алёсь, которого можно вылечить от гриппа только компрессом — молодым телом; грудастая Веронка с вызывающим взглядом, лениво облокотившаяся о никелированный край буфета; кислые пивные испарения, жужжание ламп дневного света и большая карта города — в нее воткнуты шпильки с цветными головками альфонсов. Бррр, альфонс, почему их так называют? Что-то скользкое есть в самом звучании этого слова. Плотникувна знает — теперь она не сможет без отвращения вспоминать об испанских Бурбонах. Альфонс, сутенер — неизвестно, что лучше. Что он мог сделать этой девочке? Знал ли, что она?.. Лягушастый жеребец, брр! И почему такие словечки вцепляются в память, как клещи? Она жаждет избавиться от него, а лягушастый жеребец тут как тут; ржет, квакает, покачивается на тонких ножках, хохочет над Алисой до упаду.
Она снова вздрогнула, опасаясь, не лихорадка ли это. Может, тоже грипп? Аспирину, перину… брр! Она протянула руку, положила ладонь на лоб девочки, спящей рядом первым глубоким сном. От прикосновения Антоська вздрогнула, с наслаждением свернулась по-кошачьи калачиком, потом жалобно вздохнула, тихонько, трогательно, как обиженный ребенок, а учительница погасила свою лампу в полном сознании того, что хоть иголка в стоге сена и найдена, это ровным счетом ничего не упростило. Суть дела, связь явлений теперь еще более запутаны, чем в начале этой истории. Только в сказках все быстро и бесповоротно кончается по мановению волшебной палочки. Истории человеческие тянутся годами. Гордая девочка доверчиво уснула, радуясь тому, что бунт оказался напрасным и быстро догорел, а ведь ее хождение по мукам только начинается. Плотникувна вспоминает свою молодость, однообразную, пахнущую здоровым запахом простого мыла, и суровую — суровостью холщового белья. Засыпая, она чувствует вовсе не удовлетворение оттого, что вопреки всему одержала победу в незнакомом ей диковинном, мрачном мире туч, а лишь отупляющую, безмерную усталость. Усталость способна заглушить любую радость.
Сперва было вроде бы свободно. Но на третьей остановке купе заполнилось до предела, а от Вроцлава люди уже стояли в проходе.
Антоська послушно берет журналы, торопливо листает их, задерживая взгляд лишь на фотографиях. Плотникувна тайком наблюдает за ней. Девочка подобна автомату: да, нет, спасибо… «Все поверхностно, никакого намека на глубину», — вздыхает учительница. Уж лучше бы рыдания, жалобы, чем такое равнодушие. А может, это результат травмы? Упряталась в защитную скорлупу, которая позже лопнет?