Алиса семенит в класс с охапкой тетрадей под мышкой. Обостренный слух ловит последнюю информацию, сопровождаемую хихиканьем и писком: «Слышали? Плотва Антоське в Вальбжихе мужа раздобыла. Ей-богу! Железно!»
С кафедры смотрит она на лица, ее любимые лица: живые, сонные, смелые, озорные, прыщавые и впервые, контрабандой, припудренные, и, пожалуй, на всех на них видит более или менее скрытое возбуждение. Эти ребята коренятся в жизни сильней, глубже и страшней, чем она.
— Вы жестокие, — говорит Алиса Плотникувна погасшим, глухим голосом, — жестокие, как дети, ведь… Нам сегодня предстоит много пройти, — продолжает она чуть погодя совсем другим тоном, — давайте-ка припомним, как изменил карту Европы Венский конгресс.
Перевод С. Тонконоговой.
Ксаверий Прушинский
ТРУБАЧ В САМАРКАНДЕ
Когда-то он был, как и я, младшим ассистентом кафедры истории права, и его, как и меня, увлекали инкунабулы, пандекты и рескрипты. Каждую зиму белые горностаи снега покрывали ренессансные галереи Вавеля, каждой весной бульвары одевались в зелень, более свежую, чем газоны Грин-парка. Но темные аудитории на Голубиной улице, 20, где со времен Зигмунта Старого помещались университетские кафедры, были всегда одинаково сумрачны, только весной в них становилось еще и сыро. А мы писали трактат за трактатом. Когда он работал над кульменским правом, я начинал свое «Устройство монарших владений на основе «Капитуляриев» Карла Великого». Когда он копался в городском законодательстве королевской Пруссии, я заканчивал исследование о влиянии Монтескье на Конституцию Третьего мая. Мы жили в согласии, ибо нами владели одни и те же научные страсти. Но меня больше притягивал Восток, наши ближайшие восточные соседи — купеческие республики Великого Новгорода и Пскова, Золотая орда, с которой якшался Витольд, крымские Гиреи, с которыми сносились Ягеллоны. Однако в Кракове, да и на Западе мне недоставало ключей к этому таинственному миру. Зато у него к своим темам были все ключи. Так же, как меня притягивал Восток, азиатский и монгольский, его привлекали умеренность, спокойствие, сдержанность и порядок городского средневековья Европы. В Кракове наряду с аристократами дворца под Баранами, Брацкой улицы и Шляха Тарновских, наряду с профессорским миром, где университетские кафедры обычно передавались по наследству, словно должность кастеляна в старой Польше или до недавна политические должности в Англии, существовал еще и более тихий, скромный, но крепкий городской, мещанский мир. Моему другу больше по душе был костел девы Марии, чем кафедральный собор Вавеля, а старые городские дома на Гродзкой улице — чем дворцы. Он вышел из этой среды.
Молодые историки обычно презирают всякие легенды, обряды, народные предания, которые не могут быть подтверждены достоверными документами. Мой друг думал иначе. Он склонен был верить именно народной традиции. Он считал, что простыми людьми она сохраняется лучше, нежели тогда, когда о ней берутся фантазировать так называемые образованные люди. Он считал, что если какая-то версия сохраняется в памяти одного или нескольких людей или в нескольких документах, то она значительно менее достоверна, чем версия, сохраняемая большинством жителей какой-либо деревни, местности или города и затем передаваемая следующим поколениям. Поэтому, когда разгорелся спор о так называемом лайконике, мой друг решительно встал на защиту этой легенды. Мы все знаем историю лайконика, не стоит ее повторять. Достаточно сказать, что кто-то вдруг установил, будто предание, которым так гордится Краков и которое так шумно отмечается из года в год, является скорее всего выдумкой гораздо более позднего происхождения! Ибо ни в каких источниках не обнаружено ни малейшего следа того, что Краков подвергся когда-либо такому нападению татар, о котором говорит предание. Никогда татары не подходили к городу незаметно и так близко, чтобы стало возможным захватить его хитростью и, главное, убить из лука дозорного трубача на башне Мариацкого костела в тот момент, когда он играл хейнал. Точно так же нет и упоминаний о том, что позднее эти татары были якобы разгромлены, а их вождь или князь погиб в бою. Профессора, как известно, не любят легенд, а имеют пристрастие к точности.
Жители Кракова не очень-то были взволнованы этими профессорскими открытиями. Во-первых, потому, что от Кракова графских корон и профессорских тог они были отгорожены крепостной стеной, значительно более древней, чем Флорианские ворота. Во-вторых, потому, что однажды они уже провели яростное и победное сражение в защиту голубей Мариацкого костела. Но мой друг начал ломать копья с доброй дюжиной мудрецов, которые из года в год заседают на скамьях Новой Коллегии, в испарениях нафталина шествующих туда из костела св. Анны в пурпурных, фиолетовых, зеленых и синих тогах. Он напомнил, что мариацкий хейнал некогда играли на башнях городской стены и на одной из этих башен мог быть пронзен стрелой трубач; он доказывал, что в хрониках есть пропуски и неточности; что даже если чего-нибудь и не было в хронике, то ведь в жизни это могло случиться. Дискуссия шла, годы тоже, мой друг, занимаясь другими делами, продолжал защищать свою легенду.