Упавший на него подпрыгивает и бьется в предсмертных судорогах, что-то горячее течет по руке Букацкого — кровь. Снова тишина. Значит, опять уцелел? Он подымает голову, не веря своему, пожалуй, самому удивительному на свете счастью! Значит, он существует, он жив!
Дно уже завалено трупами. Местами они громоздятся друг на друга. В углу хрипит умирающий. Розовые пузыри пенятся на его губах, две тонкие струйки бегут изо рта по щекам.
Опять крики. Опять прыгают. Опять будут стрелять. Букацкий зажимает уши и еще глубже влезает под неостывшие трупы. И, словно ободренный двукратным спасением, принимается громко взывать: «Святой Антоний, святая Ядвига!» — только бы не слышать автомата.
Не услышал. Уцелел. Это повторялось еще несколько раз. Он почувствовал тяжесть лежавших на нем трупов. В сдавленной груди не хватало воздуха. Он был почти в безопасности под этим завалом. И тут ему суждено было перенести самую страшную муку.
Он понял, что это был не какой-нибудь случайный промах. Автоматная пуля не пробьет несколько тел, лежащих на нем. Мертвецы его защитят.
Мысль, подгоняемая животным страхом, лихорадочно заработала.
Что же дальше?
Почему он не сошел с ума? Почему судорожные приступы страха не помутили окончательно его рассудок?
Дальше… Дальше… Ясно, что будет дальше. Непостижимо жуткая смерть заживо погребенного.
Букацкий вдруг отчетливо представил себе, что его ожидает. И понял: спасти его может только то, чего он больше всего боялся. Автомат. Пуля.
Он приподнялся на руках. И снова упал, придавленный тяжестью трупов, отделяющих его от спасения. Крикнул: «Я здесь, стреляйте!» — и понял, что это бесполезно. Он стал выползать, лавируя среди трупов, скользких от крови и глины. Безжизненные, но еще не окоченевшие тела удавалось сдвинуть с дороги. Через несколько минут он высунул из-под них голову и снова крикнул.
Эсэсовец стоял на краю ямы. По-прежнему спокойный: в будничной для него стрельбе забылся инцидент с бухгалтером. Он услышал крик Букацкого, глянул на него и равнодушно отвернулся.
Новая группа, новая очередь. Эсэсовец сменил обойму, услужливо поданную кем-то из охранников. Снова взглянул на Букацкого. Увидал, что тот жив, и с удивлением, не лишенным сочувствия, поднял брови.
Так началась забава. Падали все новые трупы, раздавались новые очереди, эсэсовец менял обоймы, а Букацкий оставался невредим. Немец умышленно оберегал его. Подошли еще несколько немцев. Они быстро смекнули, в чем дело, и подобострастно заулыбались. Щедро посыпались одобрительные реплики.
А Букацкий буйствовал. Он упрямо вылезал из-под каждой новой партии расстрелянных, более живой, чем прежде. Вдруг он понял, что эсэсовец забавляется. Просил его, умолял. Вопил. Проклинал. Молился. Спасительное безумие начало наконец темной пеленой окутывать его сознание. Слова путались. Он кричал: «Дай мне пулю!» Молился: «Святой Иосиф! Пошли мне смерть!» Наконец он принялся взывать уже каким-то неземным, нечеловеческим голосом:
— Святая пуля! Святая пуля!
Эсэсовец долго берег его. Потом, раздосадованный слишком примитивными комплиментами столпившихся вокруг охранников, которые наперебой восхищались его остроумием и изобретательностью, передернул брезгливо плечами и назло им всадил дюжину пуль в разинутый рот Букацкого. И хотя в этот миг им не руководили никакие гуманные соображения, объективно это, несомненно, было само милосердие. И как милосердие ему зачтется.
Перевод М. Игнатова.
Адольф Рудницкий
МОЖЕШЬ ТЫ СКАЗАТЬ МНЕ ЧИСТУЮ ПРАВДУ?
Он спрятался в подъезд. Для смеху, конечно, он часто проделывал подобные шутки, и потому, как это ни парадоксально звучит, они были неожиданностью скорее для него самого, чем для тех, от кого он сбегал. Подъезд, в котором он спрятался, был узким и длинным; в глубине его горела маленькая лампочка, прикрепленная к стене. В ее тусклом свете он увидел какую-то обнимающуюся парочку; по этой части данный город перегнал многие другие, но парочек, целующихся взасос среди бела дня на улице, как в других частях света, не встречалось; влюбленные все еще таились по закоулкам. Он стоял за створкой дверей, и, хотя найти его там не представляло труда, никому из компании в голову не пришло его искать; он никому не был нужен и спрятался, вероятно, только потому, что не мог этого перенести. Он слышал, как кто-то спросил: «А где Ясь? Куда делся наш Ясь?» Подождал, когда они уйдут, потом вышел. Он еще успел увидеть своих, они были недалеко, возле костела; но он не побежал за ними, это показалось ему слишком унизительным. Он свернул в боковую улицу; здесь, несмотря на непоздний час, было совершенно пустынно, город ложился спать с курами, во всяком случае, улицы пустели. В этой пустыне ряды недавно построенных домов прерывались извечными руинами. Кто умел смотреть, у того, хотя со времени окончания последней войны прошло более десяти лет, город вызывал много эмоций, но оказалось, что смотреть умели только те, кто собственными глазами видел, как город рушился, а потом постепенно стал воскресать. Для молодых же руины были неотъемлемой частью города, его светлым мраком или мрачным светом. Но даже те, кто знал и помнил прежний город, постепенно начинали забывать, как он когда-то выглядел на самом деле. Их память тускнела, а вместе с нею — важные и маловажные события прошлого. Грубо говоря, жизнь состоит из молодости и угасания ее. На место одной молодости приходит другая, на место силы приходит другая сила, ослабевшие же организмы превращаются в заброшенные штольни, в которые по временам падает косой луч света, и только. В том месте, где он очутился, в двух шагах от центра, под небом, полным звезд, город являл собой кричащую пустыню. Был конец марта, повсюду лежал снег, но в воздухе уже чувствовалась весна, словно она стояла в конце улицы и ждала сигнала. Он не мог вынести пустоты, вернулся в центр, кстати, тоже обезлюдевший. В какой-то момент он обратил внимание на одиноко шедшую впереди него женщину. По мере того как расстояние уменьшалось, в нем нарастало беспокойство. Женщина, напуганная звуками его шагов, быстро обернулась и слегка отпрянула. В следующее мгновение они бросились друг к другу.